– Вы перезвонили Диме?
– Да. – Соколовский сделал небольшую паузу. Столь частые провалы в диалоге с боссом уже начинали раздражать.
– Ну так что он ответил?
– Он ответил, что если звонили от его имени и просили, значит, так оно и есть. Что-то вроде «старик, у меня куча проектов на карандаше, я могу запутаться, кому какие распоряжения отдавал, если тебе позвонили, значит, сделай как надо». И все, конец связи. Я не могу долго терзать Димасика без надобности, он может и рассердиться… Ты же знаешь, что бывает, когда он сердится?
Маришка фыркнула. Еще бы ей не знать! Однажды на каком-то фуршете по поводу удачного распила благотворительного транша она отказала главному идеологу из городской администрации в танце, а потом обломала и с продолжением вечера. Он, сволочь, так надрался, что звонил Маришке всю ночь на мобильный, а утром едва не уволил из телекомпании.
– Ничего не понимаю, – выдохнула она. – Семен Семеныч, оглянитесь вокруг: ваш кабинет украшает целая батарея статуэток ТЭФИ, вы курили на крыльце министерства печати с самим Познером… И что, вас вот так взяли и развели, как редактора малотиражного сельского вестника?!
Соколовский начал злиться, о чем свидетельствовали подрагивающие скулы.
– Марина, остановись, пока я сам не рассердился.
– Слушайте, может, ее трахает кто-нибудь из них? О, кстати, может, сам Димасик и попрыгивает по пятницам?
– Всего хорошего, Марин. – Босс указал пальцем на дверь.
– Семен Семеныч!
– Все, работай!
Маришка ушла. В течение целого дня она крутила в руке телефон, собираясь лично позвонить Дмитрию Петровичу, но так и не решилась. Пожалуй, Соколовский прав, не надо будить зверя. В целом вполне терпимый и не злобствующий куратор из мэрии в один прекрасный день может и оскотиниться. С этими ребятами никогда не надо шутить…
– Вот такая фигня, други мои, – закончила Маришка свой рассказ. – Есть какие-нибудь мысли?
Мужчины молчали. Каждый пытался найти ответ сообразно своим профессиональным возможностям. Бывший мент Баранов перебирал в уме номера телефонов и фамилии людей, к которым мог бы обратиться за разъяснениями. В своих изысканиях он мог бы продвинуться довольно далеко, если бы не Михаил Поречников, искавший черную кошку в другой комнате.
– Знаете что, – сказал он, – так мы ничего не найдем и не добьемся.
– Что предлагаешь? – спросила Садовская.
– Предлагаю обратиться напрямую к Людмиле Кремер.
– Каким образом? Подойти к ней и спросить: «Любезная, кто вас трахает и почему это нужно делать с помощью нашей программы?»
Миша отрицательно покачал головой и улыбнулся:
– Нет, зачем же? Я, ребята, некоторым образом тоже экстрасенс. Какое у нас сегодня испытание?
Баранов и Садовская переглянулись. Бывший мент развел руками: «Ладно, я пас».
24. Родовое проклятие
Всем мужчинам в этой семье суждено было встретиться с Господом чуть раньше, чем они сами планировали (злые языки во дворе, впрочем, сомневались, что всех троих на небесах встречали архангелы – кого-то ожидало и чистилище). Все они уходили быстро, без предупреждения и практически без мучений. И все – не своей собственной смертью.
Самый старший, Владимир Степанович Круглов, ушел из жизни двадцать лет назад, когда ему было всего тридцать два. Дело было зимой, в декабре, в лютый мороз. Однажды он поругался с женой, вышел из дома, что располагался на краю рабочего поселка недалеко от мелкой и грязной речушки под названием Зюзелка, купил у соседской старухи (ночных ларьков во времена тотальной борьбы с пьянством, разумеется, не было) литровую бутыль самогона и единолично ее выкушал, закусив одним (!) соленым огурцом. Он сидел на берегу несколько часов, вызывая справедливое беспокойство видевших его соседей, потом стал понемногу заваливаться на бок и в конце концов просто упал. К тому времени – а было уже хорошо за полночь – никто больше не наблюдал за ним в окошко, поэтому мужика хватились только утром. Он вмерз в речной лед, одной рукой обняв опустошенную бутыль, а другую сунув за пазуху. Эта печальная инсталляция обошла тогда все криминальные хроники, вошла в фотоальбом достижений городского управления внутренних дел, была напечатана в газетах и висела потом на уличных стендах как методическое пособие для желающих разом покончить с перестроечной нищетой. У Владимира остались жена и двое детей – дочь и сын десяти и пяти лет соответственно. Мало кто из знакомых удивился такому концу, потому что Круглову давно предрекали что-нибудь эдакое. Жена Антонина тоже долго не плакала, поскольку всегда сама пыталась справиться со своими проблемами. С алкашом ли, без алкаша – один хрен поднимать детей придется в одиночку. Так все и было: замуж она не вышла, тащила груз на себе, каким-то чудом проскочила без ощутимых потерь голодное карточное время начала девяностых годов, сумела неплохо устроиться с наступлением коммерческих времен, приторговывая на рынке китайским и турецким ширпотребом… Словом, как-то все довольно неплохо устроилось, и со временем благополучно помершего папашу-алкоголика перестали вспоминать, как будто его и не было вовсе, тем более что рабочий поселок на городской окраине, с которым были связаны все самые неприятные воспоминания, был срезан с лица земли ковшами бульдозеров, а Кругловым, как неполной и почти многодетной семье, с чьего-то барского плеча скинули убогую двухкомнатную квартирку на противоположной окраине города.