Я. Вот всё, чем он живёт. Всё, чем дышит. И отдать меня в руки другого для него всё равно, что вырвать из груди собственное сердце, обратив его в прах.
Привыкнув воспринимать его чем-то неизменно терпеливым, я ни разу не задумалась о том, что чувствует Ким, отпуская меня. Раз за разом. Подавляя свои порывы и желания. Пожалуй, это венец моей ведьминской карьеры — я довела до отчаяния сильнейшего демона всех трёх миров. Только почему-то вместо горделивой радости жалобно сжимается сердце, а с губ рвутся слова, которые стоило сказать очень давно.
Бесшумно ступая по ковру, я подошла к нему. Мгновение последних сомнений и, дрогнув, ладони обнимают его за талию, а щека касается гладкой, словно отлитой из металла, кожи.
— Прости меня! — едва слышно.
— Малика, — вздрогнув, с глухим стоном протянул он, не поворачиваясь, — уходи! Мы поговорим потом. Обещаю! Сейчас просто не трогай!
— Почему? — всё также тихо спросила, делая глубокий вдох. Он пах огнём, как и всегда. Словно он сам — воплощение стихии. И я не верила ни одному его слову.
— Потому что я сорвусь! — он развернулся, но не коснулся меня и пальцем. — Я на грани, Малика! Переступлю — и не оставлю тебе выбора! — в его взгляде отчаяние. Ярость на себя за то, что не в силах принуждать, а отпустить уже не способен.
— И какой это будет выбор? — удивительно как на демонах затягиваются раны. Я легко касаюсь едва заметного шрама, на месте которого совсем недавно был глубокий порез с рваными краями.
— Уходи! — останавливая, он стиснул мою ладонь. — Это — последнее предупреждение, Малика! — глаза снова кроваво-красные, только клыков не хватает.
— Считай, что я сама напросилась, — ладони касаются его груди и Ким перестаёт дышать. Одна скользит по гладкой тёмной коже, очерчивает контур плеча. Шея напрягается под моими пальцами.
— Ты доиграешься, Малика! — цедит Ким вместо обещанного срыва.
— Я — твоя ведьма!
Губы касаются губ и от меня остаётся маленькая, загнанная в самый дальний угол сознания, разумная часть. Я целую его сама. Впервые не сдерживая тьму. Без оглядки. Так, как тогда, когда призналась в собственном желании. Так, как хотела уже очень давно! Так, что огонь в моей крови полыхнул, выжигая страхи, сомнения, опасения и прочую, ненужную больше шелуху.
Ким подхватил меня, крепко, до боли, прижимая к себе.
Магия… Она не в глупых фокусах и убийственных ритуалах. Не в пентаграммах и исцеляющих зельях. Не в глубине резерва. Магия в нас. В том, как Ким напряжён. Как целует, ожидая моего категоричного: «Нет!», всё ещё готовый отпустить в любой момент. Как я горю в его руках, забыв о том, что вообще значит говорить.
— Ведьмочка, — шептал Ким, покрывая поцелуями мою шею и грудь, — останови меня пока можешь!
Остановить?! Я цеплялась за него, как за единственную нить, что ещё связывала меня с этим миром. Я задыхалась, понимая что вот он — мой персональный Ад. Потому что его руки держат крепче самых прочных цепей. Его тело — горячее всех котлов вместе взятых. Его голос — самая изнуряющая и сладкая из пыток.
— Я не могу, Ким, — призналась, видя отсвет зелёного свечения в его глазах. Красиво.
— Ты пожалеешь, — звучало угрожающе, но вместо страха по телу прошла дрожь предвкушения. Сегодня я могла его потерять и от этого осознания защемило сердце даже сейчас, когда нам не угрожал больше ни один демон этого мира.
— Не в этой жизни!
Мы целуемся как одержимые. Одержимые друг другом.
Воздух закончился и Ким отстранился, гипнотизируя меня безумным взглядом. Таким, каким я смотрела на нечисть, думая, что он мёртв. Только вместо ненависти в его глазах — надежда. Надежда на счастье. На взаимность. На то, что жизнь не станет бессмысленным ожиданием развоплощения. И чёрт знает на что ещё.
— Прекрати! — молю на выдохе.
— Без тебя я сдохну! — признаётся Ким с отчаянием приговорённого. Все ещё с отчаянием. Несмотря на то, что я — в его власти. — Девочка моя! — он прислоняется лбом к моему лбу, пытаясь совладать с рваным дыханием и разжать руки. — Как же ты мне нужна! Каждый день. Каждую минуту. Каждое мгновение этой грёбанной бессмертной жизни!
— Я здесь! — беру его ладонь и кладу на своё бешено бьющееся сердце. — Чувствуешь?
Его пальцы касаются кожи в вырезе рубашки. Словно вместо них — жидкий огонь и наступает моя очередь задерживать дыхание.
Первая пуговица. Пугающе медленно Ким срезает её острым когтем. Он скользит едва ощутимым царапающим движением и круглые кусочки пластика теряются в длинном ворсе ковра. Все до единой. Но распахнутая рубашка не даёт прохлады и я прижимаюсь грудью к его груди.