Он внезапно умолк, потому что Каллингхэм разразился истерическим хохотом.
— Вы смеетесь над величием духа?! — рявкнул Гаспар.
— Нет, — с трудом выговорил Каллингхэм, пытаясь овладеть собой. — Я просто захлебываюсь от восхищения при виде человека, узревшего Сумерки Богов в уничтожении нескольких гипертрофированных пишущих машинок!
— Давайте обратимся к фактам, Гаспар, — продолжал светловолосый хозяин «Рокет-Хауса», сумев наконец взять себя в руки. — Словомельницы — это даже не роботы. Они никогда не обладали хотя бы подобием жизни и души. А потому слово «убийство» по отношению к этим машинам — чистейшей воды лирика. Люди изобрели словомельницы, построили их и управляли ими. Именно люди, и я в их числе, как вам известно. Большинство простаков считают, что словомельницы были созданы потому, что человеческий мозг якобы уже был не в состоянии вместить весь тот огромный объем информации, без которого не обойтись при создании полноценного художественного произведения, ибо природа и человеческое общество будто бы слишком сложны для понимания отдельно взятого человека. Чепуха: словомельницы одержали верх лишь потому, что выпускали стандартную продукцию быстрее и дешевле. Уже в конце XX века основная часть художественной литературы создавалась несколькими ведущими редакторами — потому что именно редакторы предлагали темы, стиль, художественные приемы, а писатели всего лишь сводили все это воедино. Совершенно ясно, что машина была куда более выгодна, чем свора писателей, требующих высоких гонораров, меняющих издателей, капризничающих, организующих свои союзы и клубы, обзаводящихся любовницами, детьми, гоночными автомобилями и неврозами и даже пытающихся время от времени протащить какую-нибудь собственную дурацкую идейку в усовершенствованную редакторами книгу. Машины оказались настолько производительнее, что стало возможным сохранить при них писателей как безвредное украшение, рекламную приманку…
— Простите, что я перебью вас, — вмешался Флэксмен, — но мне хотелось бы наконец узнать подробности разгрома на Читательской улице. Что, например, произошло с нашим оборудованием?
Гаспар расправил плечи и гневно нахмурился:
— Все ваши словомельницы полностью уничтожены, и восстановить их не удастся. Вот и все.
— Ай-ай-ай! — воскликнул Флэксмен, покачивая головой.
— Это ужасно! — отозвался в тон ему Каллингхэм.
Гаспар посмотрел на Флэксмена и Каллингхэма с глубоким подозрением. Их тщетная попытка изобразить отчаяние только увеличивала сходство издателей с двумя жирными котами, которые, объевшись ворованной сметаны, прикидывают теперь, как пробраться в кладовку, где лежит мясо.
— Наверно, вы меня не поняли, — сказал он. — Тогда я повторю. Все ваши словомельницы уничтожены — одна взорвана бомбой, две другие сожжены… — Его глаза расширились от внутренней боли. — Это было настоящее избиение, мистер Флэксмен, зверское убийство! Помните машину, которую мы прозвали Рокки? Рокки-Фразописец? Я не пропускал ни одной книги, смолотой Рокки. И он сгорел у меня на глазах! До основания! А орудовал огнеметом новый друг моей бывшей подруги…
— Подумать только, новый друг его бывшей подруги! — сочувственно произнес Флэксмен и ухмыльнулся. Его хладнокровие, как и хладнокровие Каллингхэма, выходило за пределы всякого приличия.
— Между прочим, сжег его этот ваш великий Гомер Дос-Пассос, — попытался поддеть их Гаспар. — Но Зейн Горт здорово поджарил его заднюю часть.
Флэксмен грустно покачал головой.
— Какой гнусный мир! — тяжело вздохнул он. — Вот что, Гаспар! Вы — настоящий герой, и пока остальные писатели бастуют, вы будете получать пятнадцать процентов гарантированного минимума. Но мне не нравится, что один из наших писателей-роботов напал на человека. Эй, Зейн! Не забывай, что ты свободный робот и будешь сам компенсировать убытки, если кто-то вздумает вчинить тебе иск! Так записано в твоем контракте.