– Летают, летают, даже надоело!
– Я, знаете, хочу потребовать деньги обратно.
На полянке, где ждут извозчики и стоит бесплатная публика, критики еще осторожнее.
– Видал, как энтот полетел?
– Есть чего смотреть-то! Я думал, и вправду машина полетит. А он взял четыре палки, натянул холстину, да и все тут. Эдак-то и каждый полетит.
– И ты полетишь?
– Мне нельзя: я при лошади.
– А кабы не лошадь, так полетел бы?
– Отвяжись ты, окаянный ты человек!
– А что, Григорий, видал, как люди нынче летать стали?
– Лю-у-ди? Где ж оны летают?
– Как где? Да вон, сейчас летел.
– Барин летел, а ты говоришь люди. Чего барину не полететь, – народ обеспеченный.
– Летают? А пусть себе летают. Мне-то что! – Волнуются и спрашивают о мнении больше интеллигенты. Мужики и извозчики чрезвычайно равнодушны.
Посмотрит сонными глазами на парящего Фармана и сплюнет с таким видом, точно у себя в Замякишне и не такие штуки видывал.
В середину круга – к ангарам, аппаратам и тонконогим французам – попасть очень трудно.
Нужна особая протекция.
Один инженер, набравшись храбрости, рискнул и перешел заколдованную черту.
Не успел он сделать десяти шагов, как к нему подошел какой-то полный господин иностранного покроя, очевидно, один из участников воздушного дела, и, вежливо поклонившись, что-то спросил по-немецки.
Инженер этого языка не знал и ответил по-французски, что очень просит разрешить ему посмотреть поближе машины, так как он сам специалист и очень авиатикой интересуется.
Но полный немец не понимал по-французски и снова сказал что-то по-немецки и грустно покачал головой.
Инженер понял, что немец и рад бы был пропустить его, но не может, так как это будет против правил. Он вздохнул, извинился, развел руками и вернулся на свое место. Немец тоже исчез.
Когда полет окончился и публика стала расходиться, инженер снова увидел своего немца. Тот сидел на автомобиле и ласково указывал свободное место около себя, предлагая подвезти.
«Какой любезный народ эти иностранцы», – подумал инженер и с радостью воспользовался предложением, тем более что при разъезде с аэродрома очень трудно разыскать своего извозчика. Все они, позабыв свой номер и своя имя, пялят глаза на небо.
Разговаривая больше жестами и любезными улыбками, инженер и немец делились впечатлениями дня. Русские вообще как-то слащаво жентильничают с иностранцами, в особенности если говорят на чужом языке, и непременно скажут «pardon» там, где по-русски привычно и верно звучит: «О, чтоб тебя!»
– Хе-хе! – радушничал немец, устраивая инженера поудобнее.
– Хе-хе! – деликатничал инженер, усаживаясь на самый краешек.
Так ехали они умиленно, весело и приятно, как вдруг на повороте немец высунулся вперед и крикнул шоферу:
– Забирай левее, братец, там будет посвободнее, а то, видишь сам, какая давка, – ни тпру, ни ну!
Так и отчеканил на чистейшем русском языке. Инженер чуть не выскочил:
– Да ведь вы русский, черт вас…
– Господи! Да ведь и вы! Чего ж вы дурака ломали! Я думал, что вы из самых главных французов! А вы…
– Так чего же вы меня из круга прогнали? – возмущался инженер.
– Я вас? Господь с вами! Это вы меня, а не я вас. Я подошел и вежливенько попросил позволения остаться, а вы все только руками разводили. И рад бы, мол, да не имею права. А я еще подумал: «Какой симпатичный, кабы не так строго, он бы меня пустил». Эх вы!
– И вы тоже хороши! Обрадовались, что с французом на автомобиле едете!
– А вы не рады были, что вас воздушный немец везет! Эх вы!
– И как же это вы не догадались?
– А вы отчего не догадались? Нашли тоже француза! – И долго и горько они укоряли друг друга.
Вот какая печальная история разыгралась у нас на аэродроме.
Невольно возникает вопрос:
– Полезно ли воздухоплавание?
Мудрый человек
Тощий, длинный, голова узкая, плешивая, выражение лица мудрое.
Говорит только на темы практические, без шуточек, прибауточек, без улыбочек. Если и усмехнется, так непременно иронически, оттянув углы рта книзу.
Занимает в эмиграции положение скромное: торгует вразнос духами и селедками. Духи пахнут селедками, селедки – духами.
Торгует плохо. Убеждает неубедительно:
– Духи скверные? Так ведь дешево. За эти самые духи в магазине шестьдесят франчков отвалите, а у меня девять. А плохо пахнут, так вы живо принюхаетесь. И не к такому человек привыкает.
– Что? Селедка одеколоном пахнет? Это ее вкусу не вредит. Мало что. Вот немцы, говорят, такой сыр едят, что покойником пахнет. А ничего. Не обижаются. Затошнит? Не знаю, никто не жаловался. От тошноты тоже никто не помирал. Никто не жаловался, что помирал.