— Куда поедем, мистер, или вы выходите?
Может, позвонить Зейну Горту? Гаспар вынул из кармана связное устройство и произнес номер Зейна. По крайней мере из постели его не поднимешь!
Из устройства донесся голос, похожий на медовый голосок мисс Розанчик:
— Это записанное на пленку сообщение. Зейн Горт сожалеет, что не может поговорить с вами. Сейчас он выступает в ночном робоклубе с докладом на тему «Антигравитация в литературе и действительности». Он освободится через два часа. Это записанное на пленку сооб…
— КУДА ЕДЕМ, МИСТЕР, ИЛИ ВЫ ВЫХОДИТЕ?
Гаспар пулей выскочил из автокэба за мгновение до того, как крышка опустилась и снова включился счетчик.
Огромный зал «Слова» был переполнен. Между столиками проворно сновали роботы-официанты и литературные подмастерья, которые по традиции обслуживали только писателей высшей квалификации. Это создавало особый эффект — толпы Шекспиров, Вольтеров, Вергилиев и Цицеронов прислуживали модным ничтожествам, не умевшим даже писать.
Сегодня писателей было не так уж много — большинство все еще продолжали бесплодные попытки обрести творческое вдохновение. Зато других клиентов было столько, что роботы-официанты носились на бешеной скорости. В этот вечер поужинать явились не только завсегдатаи «Слова», приходящие взглянуть на развратных писателей в их естественной среде, но и любители сенсаций, стремящиеся взглянуть на маньяков, учинивших такой погром на Читательской улице. А в самом центре зала, за лучшими столиками, группами и поодиночке сидели посетители, которых сюда привела явно не погоня за острыми ощущениями, а какие-то скрытые, может быть, даже зловещие, цели.
За центральным зеленым столиком восседали Элоиза Ибсен и Гомер Дос-Пассос, которых обслуживала юная писательница в костюме французской субретки.
— Детка, тебе еще не надоело здесь? — ныл атлет-писатель, и блики света скользили по его бритому затылку, склонявшемуся все ниже и ниже. — Я хочу спать!
— Нет, Гомер, — безжалостно отвечала Элоиза, — здесь мы находимся в самом центре паутины, и я хочу нащупать все нити. Пока это мне еще не удалось. — Она обвела пронзительным взглядом соседние столики. — А ты должен быть на виду у своих читателей, иначе твой волевой оскал совсем выйдет из моды.
Гомер оскорбленно посмотрел на нее и подозвал официантку.
— А ну-ка, крошка, — прогремел он мужественным басом, — принеси мне бокал двойного стерилизованного молока 150 градусов по Фаренгейту! Э, да я, кажется, где-то видел тебя!
— Да, мсье Дос-Пассос, — ответила девочка (ей вряд ли было больше шестнадцати), кокетливо хихикнув. — Я вместе с Тулузой де Рембо стою на обложке «Секретов французской кухни», — и она удалилась, пикантно виляя еще неразвитыми бедрами.
— Я сегодня в мистическом настрое, — сказал Гомер, мечтательно глядя на удаляющийся соблазн. — Ощущаю свое родство со всеми вокруг. Вот сидят люди. О чем они думают? Или роботы? Скажем, бывает им больно, как нам? Вон на того робота только что опрокинули чашку кипящего кофе — почувствовал ли он боль? Я слышал, что они и любят вроде нас, только при помощи электричества. А боль? Было ли больно той розовой роботессе, которую я облил из огнемета? Такие мысли заставляют тебя серьезнее смотреть на жизнь.
Элоиза захохотала.
— Да уж, приятные воспоминания о знакомстве с тобой она вряд ли сохранила! Иначе что заставило ее поливать тебя пеной из огнетушителя?
— Нечего издеваться, детка! — оскорбленно заметил Гомер. — Погиб мой лучший костюм, всегда приносивший мне удачу.
— Ты был просто уморителен — точь-в-точь порция взбитых сливок!
— Да и ты была хороша — пряталась от струи то за меня, то за своих подручных. Между прочим, детка, я что-то не понимаю. Ведь мы пошли в «Рокет-Хаус» потому, что ты сказала, что они тайком прибегли к помощи писателей-скэбов. Но именно об этом ты и говорить с ними не стала. Сначала все выпытывала какой-то секрет, а потом начала расспрашивать о мстителях. Что это такое?
— Ах, да замолчи ты! Просто жалкий врунишка Гаспар пытался направить меня по ложному следу. Мне самой нужно еще разобраться, где тут правда, а где ложь.
— Детка, я хочу знать все. Раз уж мне не дают спать, я буду в мистическом настрое, буду размышлять о смысле жизни и искать ответы на все вопросы.
— Ну ладно, — наконец сдалась Элоиза и заговорила резким шепотом, который становился все громче и громче: — Флэксмен и Каллингхэм ведут какую-то игру. Они подослали к нам своего стукача — Гаспара. Вдобавок они связаны с роботами-писателями, а также с властями — недаром у них все время толкутся Зейн Горт и мисс Розанчик. Когда мы накрыли их, они чуть было не раскололись. Флэксмен — точно кролик, пойманный с краденой капустой. Он рисовал на бумаге яйца и подписывал под ними фамилии — явно писательские, только незнакомые мне. Все это неспроста, поверь мне…
— Яйца? — переспросил Гомер. — Ты хочешь сказать — кружочки?
— Нет, именно яйца! — отрезала Элоиза отрывистым шепотом. — Каллингхэм, напротив, держался слишком уж спокойно, когда я принялась за него.
— Когда ты потрепала его по щекам? — ревниво перебил ее Гомер. — Я сразу почувствовал, что ты была с ним что-то уж очень нежна.
— А хотя бы и так? Он хладнокровен и умен, а не глуп, как Гаспар, и не мистический дурак вроде тебя. Бьюсь об заклад, что я вырву у него тайну «Рокет-Хауса», если мы его похитим!
— Детка, уж не думаешь ли ты, что я буду похищать для тебя новых любовников…
— Заткнись! — Элоиза увлеклась и не замечала, что разговоры за соседними столиками давно смолкли. — Я говорю о деле. Пойми же, Гомер, в «Рокет-Хаусе» нечисто, а похитить одного из издателей — пара пустяков!
«В “Рокет-Хаусе” нечисто, а похитить одного из издателей — пара пустяков!»
Тонкий слух тех, кто сидел поближе, и микрофоны направленного действия у тех, кто сидел далеко, отчетливо уловили эту фразу Элоизы, тогда как прежде до них доносились только отрывочные слова.
Клиенты, пришедшие в «Слово» в надежде получить ценную информацию, сразу поняли, что напали на след.
Приводные ремни бесчисленных тайных механизмов пришли в движение. Шестеренки и колеса начали вращаться, фигурально говоря, со скрипом и скрежетом.
Главными действующими лицами драмы были типичные представители той части человечества, смысл жизни которых, даже в космический век, ограничивался одними только деньгами.
Уинстон П. Мерс, крупная шишка в Федеральном бюро юстиции, мысленно послал себе следующий меморандум: «В “Рокет-Хаусе” много мусора. Яичная скорлупа? Кроличий пух? Капустные кочерыжки? Связаться с мисс Розанчик». Фантастические аспекты «Дела о слово мельницах» Мерса не трогали. Он служил обществу, в котором почти каждый поступок индивидуума можно было рассматривать как преступление, а любое преступление, совершенное деловым концерном или трестом, можно было легализовать десятком способов. Даже бессмысленное на первый взгляд разрушение словомельниц казалось нормальным в обществе, привыкшем поддерживать свою экономику с помощью периодического уничтожения избытка товаров. Толстенький и краснощекий Мерс продолжал пить кофе, по-прежнему скрываясь под маской добряка Хогена, владельца калифорнийских заводов по переработке планктона и водорослей. Казалось, ничто не тревожило его.
Гил Харт, ветеран промышленного шпионажа, мысленно поздравил себя — теперь он сообщит владельцам «Протон-Пресс», что они имели основания подозревать своих конкурентов в том, что те были нечисты на руку. Удовлетворенная улыбка тронула его щеки, покрытые вечерней синевой. Хм-м, похищение… А почему бы ему самому не вмешаться в это дело? А вдруг он проникнет в тайну «Рокет-Хауса»? Похищение конкурентов давно было обычным делом в государстве, которое уже двести лет подавало пример того, как нужно залезать в чужие карманы и устранять нежелательных свидетелей.
Филиппо Феникья, межпланетный гангстер по кличке Гаррота, улыбнулся и закрыл глаза — единственное, что оживляло его вытянутое бледное лицо. Он был постоянным гостем «Слова», приходя сюда, чтобы взглянуть на смешных писателишек, и вот сейчас у него мелькнула забавная мысль: может, и здесь удастся провернуть выгодное дельце или — как он сам смотрел на это — выполнить свой профессиональный долг. Гаррота отличался безмятежным спокойствием, основанным на твердой уверенности, что человеком движет страх, и он надеялся, играя на этом чувстве, безбедно существовать в мире, знавшем времена Милона и Клодия, Цезаря Борджиа и Аль Капоне. Он вспомнил, что писательница упомянула в начале разговора яйца, и навел справки в банке памяти синдиката.