Наваждение спало.
Одиночка остановилась посреди выжженной поляны, тяжело дыша, огонь вернулся в ее тело, так и не причинив никакого вреда ей самой. Вокруг лежали обугленные скрюченные трупы с распахнутыми в крике ртами.
Одиночка содрала с себя остатки одежды, бросила ее и подняла с земли плащ, который заблаговременно отбросила. Она прикрылась, грустно посмотрела на остатки шляпы и провела рукой по гладкому затылку.
Волосы напора огня не выдерживали.
Одиночка огляделась.
Ведьма обнаружилась на кромке поляны, за деревом. Она вышла, отряхиваясь, и посмотрела на нее странно.
- Ты в порядке? - спросила Одиночка, окидывая взглядом трупы и ища не сгоревшую одежду.
- Да.
Одиночка кивнула и подошла к одному из тел, чтобы стащить с него штаны.
Найдя новую одежду, Одиночка оделась. Жизнь научила ее отсутствию всякой брезгливости.
- Твоя сила поразительна, - сказала Ведьма. Она была такой бледной, испуганной, но стояла, выпрямившись, и смотрела на Одиночку очень странным восхищенным взглядом.
- Спасибо, - ответила Одиночка, интонация прозвучала скорее вопросительно.
- Тебе спасибо, - ответила Ведьма.
Одиночке вдруг подумалось, что ведьмы какие-то совершенно не опасные. Или просто ей попалась такая? Беззащитная и не способная навредить? За что Инквизиция так их боялась?
За сбор трав и лечение простуды благовоньями?
Скоро форт остался позади. В чужих штанах было немного неудобно, они слегка жали. Одиночка только надеялась, что она к этому попривыкнет.
К закату они вышли на крутой берег. Далеко внизу о скалы билось гневное море. Погода стояла ясная, спокойная, потихоньку над головой загорались звезды, вступая в свои ночные права.
Там они и сделали привал, разведя костер. Ведьма достала из сумки травы, ступку и пестик, принявшись что-то колдовать. Одиночка устало упала напротив нее на траву, поморщившись, взявшись распускать и перешивать штаны так, чтобы было удобнее, благо она всегда таскала с собой лишние куски ткани. В неверном огненном свете глаза начинали слезиться, приходилось сильно щуриться.
- Я видела, тебя ранили, - сказала Ведьма, когда Одиночка закончила и натянула на себя штаны.
Одиночка уже успела позабыть об этом.
Она махнула рукой.
- Ничего страшного, огонь остановил кровь.
- Лучше все-таки обработать. Иди сюда.
Одиночка не стала пререкаться.
Она послушно пересела к Ведьме ближе, сняла плащ, открывая неприятный порез на руке и боку. Выглядело страшно, но почти не болело.
С осторожностью опытной врачевательницы Ведьма взяла ее руку в свою и с молчаливым сосредоточением принялась втирать сделанную ей мазь в кожу вокруг. Одиночка лишь устало смотрела за ее движениями, сильно сгорбившись, думая о том, что для женщине, которой уже около ста пятидесяти лет, Ведьма так хорошо сохранилась.
Все ведьмы так долго живут?.. Жили?
- Повернись, - попросила Ведьма, чтобы получить лучший доступ к ране на боку, как только закончила с рукой, перевязав ее какими-то тряпичными лоскутами.
Одиночка повернулась к ней почти что спиной, и Ведьма ненадолго замерла.
Ее прохладный палец коснулся огромного шрама у Одиночки на спине. Он тянулся от правой лопатки наискось вниз, оканчиваясь почти у бедра.
От кнута.
- Да он старый уже, чего его лечить, - буркнула та и напряглась, не справившись с собой. Оставаться беспристрастной не получалось. Застарелые шрамы не болели, да и на коже они остались навсегда как напоминание о том, что она вырвалась и выжила, но и воспоминания никуда не делись.
Воспоминания, конечно, тоже свидетельство ее упорству и удаче, но они были неприятными. Хоть тело уже и не помнило и капли той боли.