Ведьма, казалось, почувствовала ее смятение, и убрала руку, взявшись за свежий глубокий порез.
Когда Одиночка ложилась спать, Ведьма наносила получившуюся травяную кашицу на оставшиеся на ее теле синяки. Какое-то время Одиночка позволила себе смотреть на обнаженные плечи.
Ведьма разбудила ее на рассвете.
Звезды медленно гасли, сдаваясь безжалостному рассвету.
Ведьма прищурилась на солнце и указала Одиночке на восток. Там в слепящих лучах рассвета точно по центру солнечного диска тянулась тонкая черная игла.
- Башня?
- Да.
Ведьма отвернулась от солнца. На ее лице залегли глубокие тени, отчего оно стало жутким. Одиночка почти не обратила на это внимание.
Солнце поспешно уходило выше, и Башня растворялась в поле зрения, будто исчезала вслед за рассветом.
- Ее видно, только если солнце точно за ней. Сделано для того, чтобы... чтобы только знающие могли ее найти. Теперь ты тоже знаешь, - она сказала это тихо и потерянно. Ей, похоже, было это очень важно. Одиночка взглянула на нее, приподняв брови, а потом опять посмотрела на Башню, но ее уже не было видно. Солнце поднялось выше.
- Сколько нам идти? - спросила Одиночка.
- Долго, - отозвалась Ведьма все еще потерянно. - Континент изрезан, нам придется делать большой крюк.
- Долго, - согласилась Одиночка.
- Испугалась? - вдруг поддела Ведьма. Одиночка даже опешила, уставилась на нее с плохо скрываемым удивлением. Ведьма не шутила. Не говорила с сарказмом. А теперь вдруг такая перемена.
- Глупость, - отозвалась Одиночка. - Конечно, нет.
Ведьма вдруг улыбнулась ей лисьей улыбкой, и лицо ее стало светлым и молодым.
Улыбка Ведьме очень шла, но улыбалась она редко.
А сейчас Одиночке показалось, что Ведьма ее моложе.
Одиночка знала, конечно, что она намного старше нее. И в глубине души она была такой ранимой, трепетной, пусть и прятала это за одиночеством и черствостью, напускной, ненастоящей, оправданной тем, что так долго Ведьма не общалась ни с кем.
Ведьма села у догоревшего костра, сгорбившись. Чем ближе была Башня, тем нервознее она становилась. Одиночка обратила внимание на то, как заметнее теперь менялось ее настроение.
Еще раз Одиночка взглянула в сторону Башни, щурясь, и повернулась к Ведьме, садясь на траву.
Та сунула в зубы самокрутку и похлопала себя по карманам, ища спички. Не найдя, она негромко выругалась, но сама зажечь огонь не смогла. Тогда Одиночка села к ней поближе. Она подняла руку, и на кончике ее пальца вспыхнул крошечный огонек, тут же слегка опалив кожу жаром. Ведьма застыла, уставилась на это напряженно и вынула самокрутку изо рта, придерживая двумя пальцами, пока Одиночка зажигала.
- Ты говорила, что не можешь управляться с силой без концентратора энергии.
- Не могу, - согласилась Одиночка, - но когда огонь настолько крошечный, то проблем он не вызывает.
Ведьма затянулась, блаженно прикрывая глаза, и выдохнула струйку дыма серыми губами.
Одиночка подумала о том, что нужно было бы отсесть обратно туда, где она сидела, сохраняя между ними достаточно расстояния, но она вдруг не смогла себя заставить. Потушив огонь и взглянув на свою руку. Ожога не осталось, хотя пекло очень больно. Одиночка только рукой встряхнула и опять посмотрела на Ведьму. Та полулежала к ней боком, часто затягиваясь, не открывая глаз, и воздух пропитывался дымом.
- Что ты куришь?
- Смесь трав, - отозвалась Ведьма, - тут подорожник, пустырник и шалфей.
Одиночка наклонила голову вбок, облизала сухие губы и попросила:
- Дай попробовать.
Ведьма разомкнула веки как-то медленно, будто пьяно, взглянула на нее из-под темно-медных ресниц и протянула самокрутку. Одиночка взяла ее, соприкоснувшись с ней пальцами, и затянулась. Она не так часто курила, всего пару раз в жизни, но настолько привыкла к дыму в легких, что сейчас не закашлялась. Во рту остался горький привкус.