- Нет. Наверное, все-таки нет.
На том разговор кончился.
Одиночка так и не смогла уснуть, вслушиваясь с успокоившееся дыхание Ведьмы, которая задремала, привалившись к каменному стволу.
Ее руки Одиночка так и не отпустила.
Ведьма проснулась, казалось, через маленькую вечность. Одиночка все смотрела вверх, где должно было быть неба, но неба не было видно. И даже не было понятно, забрезжил ли за листвой рассвет. Но Ведьма встала и потянула ее за собой, удивительно легко ориентируясь в темноте.
Скоро стало светлее, и Одиночка отпустила ее руку.
- Мы почти вышли из леса, - сказала Ведьма скоро, остановившись. Одиночка сделала еще несколько шагов, но потом встала и повернулась к ней.
Ведьма подошла ближе, смотря на нее пьянящими колдовскими глазами.
Ведьма поцеловала ее.
Одиночка дрогнула и закрыла глаза. Кажется, в последний раз она целовалась с каким-то парнем лет двадцать пять назад. Она не помнила ни его имени, ни каким был тот поцелуй. Но она была уверена, что сейчас было лучше. Пусть и в груди ничего не перевернулось, не появилось никаких бабочек в животе.
Сухой факт прикосновения, не вызывавший бурной реакции ни у тела, ни у разума. Одиночка бы не сказала, что нуждалась в этом всю жизнь, но определенно точно нуждалась в этом сейчас.
А Ведьма задрожала и подалась ближе, голодная до прикосновений и ласки. Одиночка положила ладони ей на талию, сжала, сминая одежду. Ведьма почти застонала, ее горло завибрировало, но звук не пошел, и Одиночка жадно впитала это ощущение. Она, жившая спокойно всю жизнь без чужого тепла рядом, легко переносила изменения в своей жизни и лишения, с ними связанные. А Ведьма, детство проведшая со своими сестрами, наверняка любившая и бывшая любимой, была так голодна до чей-то близости.
Ведьма отстранилась первая. Она посмотрела Одиночке в глаза и тут же отвернулась.
Одиночка шумно прочистила горло и утерла губы.
Больше они об этом не говорили.
- Идем?
- Идем.
Ведьма пошла вперед, ведя Одиночку прочь из огромного каменного леса, закрывавшего небо.
Скоро гигантские каменные деревья стали снижаться и обратились в самые обыкновенные. Это был уже другой лес, когда-то дышавший и живший, но теперь же деревья засохли и скрючились. Здесь было видно небо, а потому лес не казался страшным. Находиться тут хоть и было неприятно, но все-таки спокойнее, чем там, среди камней.
Ведьма больше не брала ее за руку, лишь шла вперед, сгорбившись. Одиночка смотрела то между ее лопаток, то себе под ноги, чтобы не споткнуться о корни.
Теперь меж веток был виден черный шпиль Башни. Абсолютно гладкая игла, которая, наверное, блестит на солнце, но сейчас небо прятали душные тучи. Скоро Башня стала видна и меж стволов, отсюда она казалась такой близкой, но сколько они не шли, она все не приближалась.
Ведьма напряженно молчала.
Одиночка мало представляла, что здесь может быть какая-то жизнь. Тут никого нет и уже очень давно.
Деревья оборвались выжженным пустырем, и здесь они наткнулись на первое здание. Ведьма резко остановилась и вдохнула так громко, что Одиночка вздрогнула.
Вернее сказать, не здание это, конечно, было.
Просто обугленные и сгнившие доски, да каменный фундамент. В этом угадывался жилой когда-то дом.
Одиночка прислушалась: даже птицы молчали. Если они здесь вообще были.
Впереди виднелись еще дома. Такие же разрушенные, разбитые, уничтоженные.
Одиночка остановилась посреди того, что когда-то было улицей, а Ведьма пошла дальше. Казалось, она впала в какой-то транс, не реагируя ни на что, шла и шла по прямой. Потом остановилась и повернула куда-то влево.
Одиночка на какое-то время потеряла ее среди деревьев и сожженных домов. Она позволила Ведьме побыть одной, присела на сохранившийся каменный фундамент, поглядывая порой на душное небо и Башню, огромную, закрывавшую половину небосвода и упиравшуюся в облака.