И, хотя Видан не боялся быть узнанным своей старой подругой, всё равно скрывал своё лицо и менял голос, когда Доляна на короткий срок приходила в себя. Обмануть её было трудно, и хотелось бы думать, что шепча «Виданушка…», она просто бредила.
Во всяком случае, эти слова волхи не вызывали в нём ничего кроме раздражения и досады. И понимание, что мы все зависимы от своих вождей, и часто вынуждены поступать именно так, как они велят – нисколько не умиряло её вины.
Предательство даже во имя каких-то смутных идеалов, он считал низостью. А эта женщина предавала его много раз, когда подло, когда снисходительно, оставляя один шанс выкарабкаться. Однако и оставить её без помощи умирать, Видан так же не мог. Не в его правилах.
Теперь же, покончив со своей благой миссией и убедившись, что Доляна не уйдёт за грань, он планомерно пытал поднятую нежить.
Это только кажется, что мертвец не способен испытывать боль и страдания. А что если временно вернуть упырю прежние человеческие чувства? Что если дополнить их ощущениями его жертв? Ведьмак мог и то и другое, чем и пользовался в совершенстве.
Упырь дёргался в магических путах, как муха в паутине, всё больше завязая в них, дополняя муки новыми более острыми ощущениями, почерпнутыми из собственной памяти. И, хотя, внешне пытка выглядела вполне пристойно – никакой крови чёрной или алой, никаких внешних повреждений – только зависший в воздухе, словно распятый, нежить.
Весь спектр впечатлений отражался на клыкастой морде и сокращающихся в судорогах спазмов мышцах. Голосовые связки пришлось фиксировать, чтобы своими воплями страдалец не потревожил сон ребёнка. И общаться, отсеивая ненужные мысли допрашиваемого, оценивать исключительно ценную информацию.
Упырь ничего не мог скрыть, вспомнил даже все имена, данные ему предками в бытность человека, все ласковые слова, нашёптываемые матерью у колыбели. Только не мог вспомнить ни облик, ни имя своего хозяина.
Хозяин был несказанно мудр и предусмотрителен. И эта часть памяти умело выжег. Даже приказ захватить девочку, был странно невнятен и размыт, будто выгорал с течением времени.
Пленник оказался на редкость бесполезен. Его откровения так и не прояснили, связаны ли эти странные магические пожары и похищения людей с путешествием волхвы и Купавы, или просто совпадения. Можно было предполагать разное – и так и сяк.
Бросив на пленника сияющим знаком Коларда, не глядя на осыпающийся пепел плоти, пошёл обратно к лагерю. «Надеюсь, что тебе Поскрёбышек, повезёт в перерождении…»
Костёр уже догорал. Видан подбросил ещё дров, уж очень сильно потянуло от воды неприятной сыростью. Глянул на спящих Купаву и Финиста. У оборотня была необычная поза – он, вроде бы и не касался найдёныша, но свернулся так, будто готов был обхватить малышку, заключив внутрь пушистого волчьего тела, согреть, защитить.
Рядом ходили индрик с Кауром размеренно и спокойно. Ну и ведьмак прилёг, пригородив голову на обломанную ветвь лозинки. Над ним распахнулся звёздный шатёр безлунной ночи. Вдохнул древесный дух и почувствовал, как уплывает в забытьё.
« - Нить к нити, судьба к судьбе, жизнь к жизни… - тихи скрипела прялка. Скручивались две нити воедино белая и золотисто зелёная. Чёрная же шла рядом, но была как-то особняком – то льнула прилипая, то вздувшись пузырём уходила в сторону, но как ни странно, ничего не портила, а будто бы помогала, дополняла странную вязь.
- Нить к нити, жизнь к жизни, судьба к судьбе… - пропел удивительно знакомый женский голос.
И Видан отвлёкся от пряжи, обратил внимание на мастерицу. Морена улыбнулась, не прерывая работы, объявила кому-то:
- А вот и гость долгожданный прибыл…
Ведьмак только от этих слов прозрел и увидел себя в светлой горнице. Ослепительный поток лучей лился в необычно большие окна, мешая рассмотреть - что там за ними. Зато комната представала во всей красе. Золотились, будто истекая смолой, брёвна стен. Пол прикрывал цветастый ковёр.
Прямо перед ним на укрытой белой медвежьей шкурой лавке, опершись острым локтем о накрытый по-праздничному стол, сидел Кощей в своём отороченном чёрным мехом опашне, поблескивающем тёмным пламенем венце. И выглядел при этом помолодевшим и ухоженным. Даже по-прежнему тощее лицо его больше не было иссохшим и измождённым.
- Где же наша хозяюшка? – вопросил он, неумело растягивая губы в улыбке. – Гостей созвала, а сама ушла?
- Здесь я, здесь, племянничек! – не заставила себя ждать Макошь. Показалась, вышла из сияния в вышитом белом платье с золотым кубком в руках. – Ох, и заждалась я тебя, гость дорогой! Что ж так долго не наведывался, Виданушка? Всё по капищам, да по храмам моим дары разносишь, а ко мне ни ногой, ни позывом?