Лара тяжело поднялась на ноги, внутри неё шевельнулась надежда, в висках застучала кровь.
- Ты предлагаешь мне выкупить у тебя свою свободу? Как!?
- Не выкупить, – Бонарт тоже встал. – Отработать. Ты будешь зарабатывать мне деньги. Здесь, на Арене. Будешь выступать в Представлениях, убивать чудовищ, всё как тебя учили в Каэр Морхене, но будешь делать это за деньги для меня, до тех пор, пока не выплатишь мне свой долг. Только тогда я отпущу тебя.
- Сколько? – Лара уже тяжело дышала. – Сколько денег? Сколько денег я должна тебе заработать!?
- Сколько? – ухмыляясь захрипел Бонарт. – А во сколько ты сама оцениваешь свою жизнь?
- Сейчас? Ни во сколько.
- Ну неважно. Я потерял на тебе около пятидесяти нильфгаардских золотых, и хочу, чтобы ты возместила мне их вдвойне. Сто золотых! Сто золотых нильфгаардских рун, и ты свободна. Ясно?
У девушки перехватило горло.
- Да. А… как быстро я смогу заработать для тебя эти деньги?
- Как быстро… - опять усмехнулся охотник за головами. – Ты сначала думай о том, чтобы вообще их заработать. Ты должна побеждать! Не умирать, а побеждать! Ясно?
- Да.
- Ну… - тон Бонарта стал мягче и рассудительнее. – По моим скромным прикидкам, с каждого Представления, в котором ты будешь выступать, а ты постарайся драться так, чтобы толпа хотела тебя видеть на каждом Представлении… Так вот… С каждого такого Представления, я буду получать за тебя около пяти таких золотых, о которых я тебе говорю. Так что, если хочешь стать свободной, отработай свои разбойничьи грешки и победи для меня в двадцати Представлениях. Ясно?
Лара не ответила сразу, сердце в груди било колоколом, она очень хотела верить в своё возможное спасение.
- В двадцати? А как часто эти… представления?
- Раз в неделю, - тон Бонарта давал понять, что разговор закончен. – Твой дебют уже завтра, будь готова, – он развернулся и резким движением закрыл за собой дверь камеры.
Сразу стало темно. Лишь через маленькое, зарешётчатое окошко, в камеру Лары сочился какой-то свет. Она подошла к нему, выглянула наружу, едва удерживая себя от рыданий. Бонарт дал ей надежду, но чувствовала она себя сейчас, как запертое в клетке дикое животное.
- Я смогу, - тихо, почти про себя, сказала она, тяжело уткнувшись лбом в железные прутья. – Двадцать боёв, двадцать чудовищ. Меня к этому готовили. Я смогу. Я вырвусь отсюда.
Уже уходя, Бонарт ещё что-то говорил охраннику. Подняв голову, Ларе удалось увидеть, как Харзим закрывает за ним двери. В наступившей тишине, были слышны лишь сопения и шаги охранника. Ей тяжело было дышать, раз за разом она пыталась взять себя в руки, и раз за разом у неё это не получалось. Хотелось выть, плакать, но она уже ненавидела себя за это. Закрыв лицо ладонями, она простояла так какое-то время, пытаясь совладать со своими чувствами. Потом решительно убрала руки от лица, ещё раз оглядела свою тюрьму. Ничего, только в углу что-то похожее на гнилую солому, и рядом с ней, у стены, небольшая дыра, судя по запаху оттуда, канализационная… Она обречённо прислонилась спиной к двери, невольно закрыв собою окошко, единственный источник света. И тогда, в наступившей полной темноте, она их увидела…
Лара похолодела, ещё плотнее прижалась спиною к двери. Из мрака того окошка, что вело в соседнюю камеру, на неё смотрели два жёлтых, фосфорических глаза.
***
- Эй! Эй, кто-нибудь! – забарабанила она ладошками по запертой двери. – Харзим! – она обернулась, прилипла лицом к маленькому окошку. – Харзим!!! – голос её надрывался в волнении и страхе.
- Вообще-то, мышка, мне нельзя с тобою разговаривать, - немного подойдя, как бы извиняясь, ответил охранник, но было видно, что он очень хочет, чтобы его убедили в обратном. – Твой хозяин, господин Бонарт, строго настрого мне это запретил. А он человек серьёзный, ты сама знаешь, - он приближался к двери всё ближе и ближе.
- Знаю! Но… Харзим! Никто ведь не запрещал тебе встать здесь, рядом с дверью, и поразмышлять вслух. Никто ведь не запрещал тебе слушать меня. А я могу подсказать тебе тему для твоих размышлений.
- Хм… это-то да… - охранник видимо остался доволен такой постановкой вопроса. Он подошёл ближе, прислонился спиною к стене, рядом с дверью камеры. – О чём бы мне поразмышлять? – спросил он громко самого себя.