То, что он увидел в следующий момент, заставило его содрогнуться.
2.
В светлице царил беспорядок: скамья перевёрнута, на столе черепки, а с потолочной балки свисала толстая верёвка. Перина, на которой давеча лежала вдова, была пуста, скомканное одеяло было запачкано чем-то чёрным, навроде дёгтя.
Тихонько постукивала прялка. За ней сидела крёстная и смотрела прямо перед собой. Колесо крутилось, но нить оборвалась, Ефросинья держала обрывок в руках.
— Тётка Ефросинья, чего это? - Кузнец подошёл и тронул её за плечо.
Тётка, не поворачивая головы, произнесла каким-то чужим, глухим голосом:
— Уходи пока цел, и дорогу сюда забудь.
— Да что с тобой, крёстная? Это ж я, Андрей. Ты это... ты это брось! – Кузнец двумя пальцами остановил колесо прялки. Теткина нога соскочила, и она, словно очнувшись от сна, посмотрела на Андрея.
— Тётка Ефросинья! Что случилось? Где Анфиса?
Тут произошло то, чего кузнец никак не ожидал: тётка заорала низким басом: «Аааа-ааа!» и махнув на крестника обеими руками, проворно выскочила из избы, продолжая орать. Кузнец настиг её только за околицей, и крепко схватив за плечо, повторил вопрос.
Ефросинья сжала губы и теперь таращилась на крестника, как полоумная. Андрей довёл её до дома. Усадил на скамью, погладил её по плечу, успокаивая. Спрашивать ни о чём не стал, решил повременить, пока тётка хоть немного успокоится. Сел напротив, взял перочинный ножичек, и делая вид, что никуда не спешит, стал выстругивать свистульку.
Наконец, тётка пришла в себя. Долго смотрела, как Андрей невозмутимо орудует ножичком, и не выдержала:
— Ступай, Андрей, по своим делам. Чего расселся? Небось, мужики тебя заждались. У тебя сейчас горячая пора!
— Ничего! Васильич как-нибудь один управится. Ты то как? Полегчало мальца? Давай, рассказывай.
Тётка сразу насупилась, и скрестив руки на груди, пробурчала:
— Нечего рассказывать. Ушла вдова.
— Куда? – Андрей отложил заготовку и ножичек и внимательно посмотрел на Ефросинью.
— А мне почём знать? – отвернулась та.
— Темнишь! Вот, по глазам вижу, не говоришь ты мне правды! Отчего, крёстная? Обскажи, как было дело!
Крёстная молчала. Молчал и Андрей. Наконец, она всхлипнула:
— Коли скажу, быть мне мёртвой. А я, грешная, страсть, как боюсь смерти.
— Что за чепуха. Все там будем, бессмертных не бывает. Говори. А с твоими обидчиками я сам разберусь.
— Боюсь, не по зубам они тебе, Андрюша.
— А ты не бойся. Бояться только Бога надоть. И уповать на него. — перекрестился Андрей. Перекрестилась и тётка, и это, похоже прибавило ей смелости.
— Вечером, — прошептала она, прислонившись к Андрееву плечу — я дала ей родниковой воды. Спросила, не надо ли ещё чего. — А она со мной и словом не обмолвится! Только всё спит, а как не спит, так с под одеяла глазищами зыркает. Ну, я, чтоб как-то разговорить её, решила про прялку расспросить. Я как пришла, заприметила её. Хорошая вещь, справная. Блестит, все спицы на месте, не то, что моя. Ну, я и говорю ей: "Коли не нужна тебе прялка, я бы взяла себе". А она мне: "Бери, тётя Ефросинья. Мне, таперича, ни к чему". После повернулась она к стенке, и, вроде как заснула. Я на радостях села за прялку, и сама не знаю, как задремала…открываю глаза, смотрю, а вдова стоит на табуреточке. Уже и верёвку перекинула, петлю налаживает…
— Что ты,— кричу,— делаешь, опомнись! Ведь в ад мигом угодишь, бабонька!
А она повернулась ко мне, и говорит:
— А, нет у меня, тётенька, другого выхода. Я, — говорит, — и так туда попаду, потому как человека убила!
И петлю себе на шею накинула.
— Стой! — кричу,— глупая! – вскочила я, чтобы помешать самоубивству, и вижу: не одни мы. Стоит в дверях страшный мужик: с чёрным лицом, бородищею зарос, по самые глаза. Жутко стало. Смотрю я, рот раззявила. А он мне: "...садись, тётушка, за прялку. Хороша прялка-то! Прям самопрялка!". Я и опустилась за неё, ни жива, ни мертва. А он подошёл к вдове, веревку обрезал. После молча закинул Анфису, что мешок с шерстью, на плечо, и был таков. Правда, у двери оборотился, и говорит мне, ласково так: "Если кто чего прознает, быть тебе, тётушка, мёртвой. Сиди, пряди…"
— Так что Анфиса-то? Неужто не сопротивлялась совсем? - удивился кузнец.
— Та... не заприметила я! Он, словно тело бесчувственное нёс. У ей и руки, как плети болтались! Хотя повеситься она не успела.
— А кого, говоришь, она убила-то? Не сказала имени? - спросил кузнец.
— Не сказала... — Ефросинья закрыла лицо руками. — больше ничего не помню.
***
Отец Нафанаил после вечерней молитвы по обыкновению ничего не вкушал. А тут, как на грех, попадья затеяла печь пироги к завтрашним именинам. Дух стоял такой, что батюшке очень хотелось отведать хотя бы один пирожок. Но он был стоек.