«Вот тебе!» – свернул он фигу, и показал бесу, который соблазнял его разными съестными натюрмортами. — где один пирожок, там и дюжина! Знаю я вас, подлое племя!
Тут в окошко постучали, и батюшка узрел кузнеца, с которым давеча усмирял бесноватую вдову. Из-за широкой спины кузнеца таращилась, как сова, тётка Ефросинья.
Батюшка вышел к ним на крыльцо, узнать, в чём дело.
— Здравствуйте, отец Нафанаил! - поклонился кузнец.
— Добрый вечер! С чем пожаловали?
— Анфиса, вдова, пропала.
— У Степаниды были? – нахмурился батюшка.
— Были. Там избу уже заколотили добрые люди. Со всем добром. Никто не обзарился брать ведьмины вещи!
— Ну, если у Степаниды нет... – покачал головой священник.— тогда не знаю.
Кузнец помолчал, подбирая слова. И сказал наконец:
— Анфису забрал пришлый человек. Не из наших, деревенских, иначе Ефросинья его бы признала.
Ефросинья закивала головой, подтверждая слова крестника.
— Тогда я тем более, не знаю. Вряд ли сей человек из числа моих прихожан! - резонно заметил батюшка.
— Но, кто, как не Вы, батюшка, знаете про всех и про каждого? Не говорил ли вам кто про обращение к колдуну, или, скажем, знахарю? Ну, кроме Степаниды есть кто в округе? Мож кто каялся? Или ещё что?
Батюшка крепко задумался, но покрутил головой:
— Нет. Не припомню я такого. Да и знал бы, не сказал. Тайна исповеди— замОк на устах священника!
— Значит, всё зря. – сник кузнец.
— Не зря! Мы с матушкой будем отныне молиться за Анфису! – крикнул батюшка вслед уходящему кузнецу. Но тот шёл, весь в своих думах, и даже не обернулся.
Священник хотел было вернуться в избу, как встретился глазами с Ефросиньей, что осталась стоять на месте.
— Батюшка! – кинулась та на колени. — Спаси! Христом Богом прошу!
— Что такое? – удивился отец Нафанаил.
— Я видела того злыдня своими глазами! А он, слышь, пригрозил, что коли кому расскажу про него, быть мне мёртвой!
— А ты, стало быть, рассказала кузнецу?
— Рассказала - склонила голову Ефросинья.
— Ну, так ко Господу мольбы свои обрати. Самое время!
— Батюшка, я как раз за этим. Дозволь мне в сторожке при храме пожить. Земля святая, чай этот убивец не сунется… А я на любое послушание согласна: хоть котлы мыть, хоть полы, хоть за животными ходить!
— Ладно. Благословляю! – перекрестил её отец Нафанаил. И радостная Ефросинья приложилась губами к руке доброго пастыря.
Анфиса очнулась от монотонного жужжания. Точно прялка стучит. Она открыла глаза и поняла, что лежит на кровати, а от источника звука её отгораживает занавеска. Посмотрела наверх — над ней качались, привязанные к верёвке, сухоцветы, распространяющие вокруг себя дурманящий дух.
Вдова опустила босые ноги на дощатый пол и встала. Видимо, долго пролежала без движения - ноги и руки были словно чужие, а ещё ныла спина. Постояв несколько мгновений за занавеской, она резко отдернула её. Взору её открылась большая светлица. Она была почти пуста, если не считать печи, стола, скамьи, широкого добротного стула, и сундука у стены.
В центре, точно, стояла прялка, как две капли воды похожая на её собственную, что незадолго до смерти подарила ей Степанида. Но теперь, вроде как, приглянулась прялка тётке Ефросинье, и Анфиса обещала её ей. Или то был сон? И как эта прялка стучит? - подивилась вдова. Она подошла и слегка коснулась её. Колесо остановилось.
За окнами разливался летний вечер, сулящий прохладу, и Анфиса устремилась вон из избы, чтобы вдохнуть, наконец, свежего воздуха, а там, если повезёт, и домой податься. От запаха трав у неё кружилась голова, всё плыло, словно в тумане.
В дверях она столкнулась с девочкой. Та несла в избу блюдо на котором было что-то вроде пирожков. Девочка от неожиданности уронила блюдо и разбила. Пирожки рассыпались по полу.
Девочка закрыла ручонками лицо.
— Что ты, маленькая, не плачь! – бросилась утешать её Анфиса. Она убрала маленькие ручки от лица, к которому та их прижимала, и едва не лишилась чувств: на неё смотрела сама Степанида. Только теперь она отчего-то стала карлицей.
— Господи помилуй! – отпрянула Анфиса.— Степанида! Как такое… возможно? Может быть, я тоже уже умерла?
— Не Степанида это! Это сестра её, рОдная, Александра.— услышала она голос.
Обернувшись, увидела крупного, заросшего, аки зверь, мужчину. Лицо его показалось ей смутно знакомым. Кажется, это было последнее, что видела она перед тем, как петлю себе на шею накинуть.