Только Никаноров изредка присылал весточки. Стоило появиться малейшему подозрению, что те или иные обстоятельства или характеры причастны к их общему делу, как он спешил известить Высика. Высик проверял, но попадания в цель не случалось ни разу.
Мысли о прерванном не по его воле расследовании тяготили его. Он понимал, что объявить Егорова убийцей, чтобы успокоить народ, - это не выход, и что настоящие убийцы еще заявят о себе. Смущала и странная подвешенность его положения: с одной стороны, он не должен был заниматься раз навсегда закрытым делом, тратить на него силы и время, а с другой - для собственного спокойствия был обязан докопаться до истины.
«Призрак» объявился опять двадцать девятого апреля, в годовщину уничтожения банды. Видели его под вечер, близ площади, где шла подготовка к праздничному первомайскому гулянию, - и видели многие. Слухи загудели по округе, сразу ставшей напоминать развороченный улей: о том, что видели «призрак» хоть и в некотором отдалении, но очень ясно, и он словно не шел, а парил над землей, и вдруг растаял без следа... И много еще ярких подробностей, порожденных разгоряченным воображением. Высик в сверхъестественную природу «призрака» не верил, но разделял дурные предчувствия многих, что праздник вполне может оказаться подпорченным.
Так оно и произошло. На этот раз жертвами оказались два вполне безобидных молодых парня, к тому же с подорванным на войне здоровьем: оба лечились от последствий тяжелых ранений, и одному из них, по мнению врачей, и без того оставалось жить недолго.
Высик напрягся, стараясь припомнить, не рак ли был случаем у этого смертника, у Вегина. Свиридов упоминал про онкологию - это ему казалось важным. Интересно, а не может ли это объединять всех убитых? Нет, глупости, с чего бы... И все-таки, в свете того, что Высик узнал сегодня, стоит взять на заметку...
3a лето произошло еще два убийства, которые молва связывала с воскресшим из мертвых Сенькой Кривым. Первое было совершено седьмого июня, в годовщину гибели стрелочников.
Оно тоже имело отношение к железной дороге. Здорового мужика, не из местных, бросили связанным на рельсы, прямо под поезд, и машинист не имел никакой возможности затормозить. По показаниям машиниста, убитого швырнул, легко подняв над головой, огромный здоровяк: «Силища, видно, у него нечеловеческая!», - рябой и, похоже, с бельмом на правом глазу. Естественно, опять пошли разговоры, от которых Высик начинал уже доходить до белого каления.
Личность убитого установить не удалось.
Безнаказанность преступников Высик воспринимал как личный позор. И еще горше ему было оттого, что вышестоящие открыто расписались в своем бессилии, навесив все на Егорова. Не только за себя расписались, но и за Высика: за него и от его имени. Еще и опутав его при этом по рукам и ногам. Поскольку преступник числился найденным, нельзя было опираться на прежние архивы. Дело надо было вести без ссылок на прошлые убийства - начинать на голом месте.
Высик ясно видел, как бессилие власти порождает в округе ощущение второй власти, не менее могучей. Что тут можно было испытывать, кроме обиды и стыда?
«Ничего! Рано ли, поздно ли, но доберусь я до этих голубчиков!» - твердил Высик. Он расквитается за свое унижение: и с преступниками, и с теми, кто практически им потакает, не желая портить статистику раскрываемости преступлений.
Но пока оставалось только ждать. Потихоньку, по мере сил копя факты и материалы. Ждать, хотя бы и понимая, что полупассивное ожидание до добра не доведет.