Могла ли Плюнькина учитывать при построении своих планов то впечатление, которое произвела на Высика, уж наверное она это разглядела? И насколько она поняла характер Высика? Она умна и должна была сообразить, что Высик из тех людей, которые задешево не продаются. Даже очарованный женщиной, он будет продолжать делать то, что считает своим долгом. Просто предложить ему постель - значит, оттолкнуть от себя, ведь он - Высик тоже это понимал - из тех мужиков, которых легче подцепить на крючок, маня близкой, но недоступной перспективой постели, поддерживая видимость чисто делового сотрудничества, через холодное дружелюбное беспристрастие пытаясь поглубже и поосновательней растормошить его инстинкты.
Высик читал Плюнькину, как открытую книгу. И, поняв приблизительно, какую игру она с ним поведет, он успокоился.
- Ну-ну!.. «Ты сер, а я, приятель, сед. И волчью вашу я давно натуру знаю...» - пробормотал он.
И другие мысли и образы набегали на него. Как холодная темная волна, или как смутные картинки в волшебном ящичке - сначала туманные и не в фокусе, они, когда подкрутишь ручку настройки бинокля, становятся все ярче, ближе и четче. Это были образы из его иной жизни, из его не существовавшего самого раннего детства, - они возвращались к нему через сны и отзывались колким страхом, внесенным невесть откуда. Где-то, в той уютной квартире с изразцовой печью и настольной лампой под зеленым абажуром, которая постоянно донимала его в снах невнятным свидетельством стертых из его памяти тепла и уюта, существовавших до детского дома, - был уголок ужаса, по-домашнему приемлемого и по-первобытному неотвратимого. Картинки, которых он боялся, но которые притягивали его очарованием страха - и очарованием тайны, блаженно мерещившейся за ними. Потом, спустя много лет, он увидел эти картинки воочию - в разоренной библиотеке одного из разбомбленных германских городов. Он припомнил сырой весенний денек, разбитые стекла, большой альбом, сброшенный на пол ударной волной, и сквозняк, шевелящий страницы... Так он узнал, что преследовавшие его образы были персонажами итальянской комедии - площадной, разгульной комедии дель арте, как было написано в этом альбоме латинскими буквами: печальный Пьеро, эгоистичная красотка Коломбина, циничный и развязный Арлекин. Они должны были увеселять народ, но маленького мальчика они испугали: тем, что были в масках, которые не дозволено снимать, маски стали частью их лиц, - и от этой ненатуральности веяло бесовщиной, распутным холодом жизни, отвратительно нетерпимой к слабым и несчастным, ко всем высоким и нежным чувствам. Сюжет угадывался легко: прекраснодушный меланхолик Пьеро, безоглядно влюбленный в черствую Коломбину и всегда уступающий ее сопернику, наглому жизнелюбцу Арлекину в черно-красном клетчатом трико, в треуголке, с дубинкой под мышкой... Этой дубинкой он дубасит своего неудачливого соперника, а зритель, обступивший подмостки радостно гогочет... В снах, магнитом вытягивавших из небытия небывало давнее, Высик чувствовал себя больше Пьеро, чем Арлекином, сны задевали в его душе струны, которые в жизни он не позволял задевать, потому что в жизни был жестким, если не жестоким, насмешливым и сметливым... Иногда Высик ловил себя на мысли, что его беспощадная проницательность порождена ненавистью ко всему, что хоть сколько- то напоминает Арлекина - ненавистью к тому, что одним своим существованием посягает на самое для него дорогое.
Все это, конечно, проносилось тогда перед Высиком в виде не четких мыслей, а в бессвязных образов. И в главном Высик ни за что бы себе не признался - он отогнал бы эту мысль, даже если бы она его посетила, высмеял бы ее: что с того момента, когда он увидел Марию, его борьба со Свиридовым приобрела новую окраску, ничего общего не имеющую с поединком между преступником и блюстителем закона. Между ними началась борьба за женщину - схватка того накала, из-за которой разрушают и жгут города. И дело было не в том, чтобы эту женщину заполучить. Высик знал мораль того круга: если ради блага любимого надо будет спать с офицером милиции, для Марии это будет благородным делом, и Свиридов ее только одобрит. Нет, он хотел, чтобы при одном упоминании о нем, Высике, в ее глазах появлялось то же выражение, которое появилось при упоминании о Свиридове...
- Тьфу! - Высик остановился, чувствуя, как головокружение начинает проходить и сердце уже не так торопится куда-то, а вместо этого появляется ломота в костях и нескладная боль в висках и затылке, будто там тоненькими сверлами кто-то орудует. - В чужом пиру похмелье, - пробормотал он. - Скоты. Чистые скоты! Вот я вас!..