- Тогда почему?
- Во-первых, потому, что я не имел права подставлять моих людей. Представляешь себе, какой кулак на нас обрушится? Кто из них уцелел бы? Уцелеть мы можем, только если будем уходить от боя, а не принимать бой. В одиночку мне это доступно, а как руководителю засады - нет. И вообще, получилось бы, что я спрятался за чужими спинами - отправил насмерть других, чтобы благополучненько выкарабкаться самому. Нет, меня бы никто не осудил, не зная подоплеки ситуации. А если бы и знали, все равно не осудили бы, ведь я поступил бы как положено по всем служебным предписаниям. Но я себя судил бы - и осудил бы. И, потом, пусть те, кто пожалуют по наши головы, с полчасика потратят на поиски, где я поставил засаду. Им ведь в голову не придет, что я выжил из ума и жду их один.
- Если они поймают тетку и станут ее допрашивать, она им скажет, что, по твоим словам, засады нет.
- Решат, что это военная хитрость. Ты как бы решила? Не забывай, они уже от Ажгибиса будут знать, что я отправился один. И решат, что я соврал, что я даже оперу ничего не сказал о задуманной мной засаде. Они ведь хорошо меня знают - знают, что мне палец в рот не клади.
- Это первое. Что второе?
- Во-вторых, я хочу все сделать сам. Это моя проблема, понимаешь, и все другое было бы неправильным. Очень надеюсь - хотя подчеркну, что реальных надежд мало, - что у Свиридова хватит удачи и сообразительности выбраться из пекла и добраться сюда.
- И ты разберешься с ним по-мужски, один на один, чтобы я увидела, каков ты, - взгляд Марии был одновременно и сумрачен, и ироничен, и с проблесками нового интереса к сидевшему перед ней угловатому крепышу. - Чтобы я не считала тебя трусом, который спрятался за официальное звание и дал своим подручным навалиться всем скопом на одного...
-Да. - Высик встал и заходил по комнате, через физическое движение избавляясь от избытка невесть откуда взявшейся энергии. - Что темнить? Ты меня привлекаешь - притягиваешь так, как ни одна женщина никогда не притягивала. И ты это знаешь. Женщины всегда такое чувствуют. Ты хотела бы сыграть на этом. Не получится. И я не хочу, чтобы наша схватка со Свиридовым была похожа на драку двух кобелей из-за течной суки. Это для всех будет унизительно. Для тебя прежде всего. И для меня тоже. Наверное, и для Свиридова. Его я в расчет не беру. Не хочу брать в расчет. - Высик мерно вышагивал, чеканя каждое слово. - Значит, мне нужно нащупать в нашем поединке другой резон. Скажем, я хочу спасти тебя?
- От кого? - Мария пренебрежительно скривилась, словно говоря: «надо же, и этот оказался пошляком, хотя выглядел стоящим мужиком». - От Алешки?
- Нет. От того, что тебя ждет.
- От лагерей?
- Не от лагерей. У тебя сейчас две судьбы, на выбор. Или пойти по пути, подобному пути этой старухи, Косовановой: по смерти Свиридова в открытую забрать в свои руки бразды правления, стать неуловимой и неуязвимой, закалившись и поднаторев, еще хитроумней, еще беспощадней и беспринципней. Войти в старость с жалкой ненавистью к миру, утоляемой тем, что ты будешь чувствовать себя хозяйкой в своем маленьком мирке, и чужая смерть будет радовать тебя как доказательство твоей власти. Поэтому ты будешь приказывать убивать даже там, где можно обойтись без смертоубийства, - из немощи, которая будет казаться тебе силой...
- А второй путь? - Мария спросила чуть подсевшим голосом, то ли сдерживая иронию, то ли у нее перехватило горло.
- Ты выпрыгиваешь из уголовного мира. Если надо, я лично засвидетельствую, что это ты сдала Свиридова и хочешь дальше с нами сотрудничать. Свиридову вреда от этого не будет, какой ответ перед мертвыми? И взятки с них гладки. Это уже к Акуловой относится. Она окажется в той роли, на которую опер предназначал меня: верный боец невидимого фронта, погибшая при выполнении задания! Заодно можно и все промахи на нее списать, а?
- О своих людях печешься, а тетку послал на смерть, - зло сказала Мария.
- Послал. И не раскаиваюсь. Но не о ней сейчас речь. Ты - вот кто важен. Иначе ты войдешь в нашу орбиту. Останешься в живых с тем, чтобы тебя захомутали и ты не могла отказаться от любой формы сотрудничества. А поручения тебе будут давать такие, за которые сами же будут тебя и презирать. Знаешь ведь, как это бывает со стукачами и подсадными утками? Это презрение особенно губительно для женщины - когда ощущаешь его на себе, когда ловишь эти косые взгляды, оно, как червь, разъедает изнутри. Пойдя по этому пути, ты еще вернее станешь через несколько лет жалким и озлобленным существом. Красота, может, еще и останется - но она не будет производить впечатление, она перестанет быть той красотой, которая естественна для тебя как... как дыхание... Она станет той красотой, которую натужно удерживаешь, а эта натуга развеивает очарование, в ней брезжит даже что-то омерзительное. И когда это неуловимо омерзительное ты разглядишь в зеркале... - Высик махнул рукой. - Или сопьешься, или плюнешь на себя. Существует только одно спасительное бегство от этой мерзости - в нищету. Но тебя даже в нищие побирушки не отпустят. Потому что когда наша система однажды заграбастает человека, он навсегда принадлежит ей с потрохами. - Высик поглядел в полыхающе синие глаза.- Поэтому моих осведомителей я никогда не отдаю системе. Они принадлежат лично мне. Но я еще не встретил человека, которого мне не хотелось бы презирать за то, что он с нами сотрудничает - всегда за этим проступает шкурный интерес! Другое дело, что я оставляю им пути к отступлению, возможность выправиться.