«Несмотря на определённое родство силы, некромагу твоего уровня ни в коем случае нельзя приближаться к ведьмину кругу с целью использовать его скопленную за годы магию, – вещала Лена со страниц письма. – Также крайне опасно пытаться достать то, что круг захватил в свои сети. Неразумные маги, пробовавшие отобрать жертву у этого совершенного хищника, подвергались наказанию хуже, чем смерть. Хуже, чем смерть некромага, не передавшего свой дар. Точных описаний того, что их ожидало, нет, так как никто не вернулся; однако все свидетельства указывают на невыносимые муки и стирание личности при полном осознании процесса».
Жанна оторвалась от чтения, чтобы прикинуть, сколько ещё понаписала трудолюбивая, но увлекающаяся подруга. Оказалось, что впереди ещё семь листов; устало вздохнув, Аббатикова открыла последнюю страницу, увидела привычное «Береги себя, присматривай за Г., прилетай, когда хочешь», свернула письмо и сунула его за пазуху. Почитать можно и потом, тем более что, скорее всего, ничего полезного Свеколт сообщить не потрудилась. Либо ей не дали этого сделать.
Последние полгода Жанне казалось, что их былая связь начала таять. Она всё реже обращалась к ней, чтобы проверить, всё ли хорошо у сестры; ну а Глеба научилась чувствовать каким-то другим, доселе неизвестным способом. Исчезло ощущение чужого плеча рядом, и если поначалу Аббатикова скучала, то теперь уже даже привыкла.
Грибы, составляющие ведьмины круги, выглядели до умиления невинно. Выбрав палку подлиннее, некромагиня сбила ближайшую к себе шляпку, замерла, ожидая реакции. Убедившись, что небо не падает на землю и сотни демоны не терзают её тело, она осмелела и, как следует размахнувшись, скосила целую пачку говорушек.
Нетопырь, оставшийся передохнуть на ёлке, что-то возмущённо пискнул, но Жанна не обратила внимание, вовсю расправляясь с грибами, вымещая на них всё то, что накопилось внутри. Ошмётки белой грибной плоти полетели в разные стороны, прилеплялись к стволам деревьев болячками, оседали на волосах рассерженной некромагини.
Палка сломалась, встретившись с камнем, и Аббатикова её отбросила. Целостность кругов давно была нарушена, и она посчитала, что теперь ей ничего не угрожает. Под ребристыми подошвами ботинок говорушки сминались и лопались, источая сильный запах, вызывавший у Жанны рвотные позывы.
Она остановилась, только когда убедилась, что от колец не осталось и следа.
Спустя два дня Глеб и Жанна поругались.
Андрей весь предыдущий вечер провёл на карьере, где в песке гнездились ласточки: ребятне очень нравилось наблюдать за их стремительными передвижениями. Бейбарсов считал, что это опасно, а Аббатикова была рада, что Ратников-младший держится от леса подальше.
Ссора, начавшаяся с бытового несовпадения взглядов, неожиданно едва не выросла в небольшой катаклизм местного масштаба.
– Нельзя ходить в лес! Не-я! Ам о-асно! – сердясь всё больше, повторяла Жанна. – Ты п-осто е они-аешь! Е у-ст-уешь!
И тут же, увидев, как сузились глаза Глеба, осознала свою ошибку, но было поздно.
– Да, я ведь инвалид, – растягивая слова, кивнул Бейбарсов. – Куда мне до всесильной тебя.
– Я не э-о и-ела в иду! – сдала назад некромагиня.
– Конечно, Жанна, – бывший некромаг, словно совершенно не замечая собственных действий, взял забытый часом раньше карандаш и начал крутить его в пальцах, как раньше бамбуковую тросточку. – Ты всегда имеешь в виду не то, что говоришь.
– Г-еб!
– «Геб, Геб», – передразнил Бейбарсов. – Прямо как в старые добрые времена. Я же вижу, что тебе тут не нравится. Тебя всё здесь тяготит. Шляешься целыми днями непонятно где, разнюхиваешь всё что-то… Ты не можешь жить без магии, потому что ты без неё – ничто! Я помню тебя в первый год у старухи – дрожащая малявка, не сводящая с меня жадного взгляда. С тех пор ничего так и не изменилось.
Жанна открыла рот, чтобы жарко возразить, но вдруг поняла: в чём-то он был прав. Может быть, именно в этом и крылась причина её скуки? Она не помнила лопухоидной части своей жизни, и возвращение к ней ощущалось довольно неприятно, как будто у неё отобрали что-то важное, вроде возможности видеть или обонять.
– Молчишь? – подначил Глеб. – Правильно делаешь. Что бы ты ни сказала, это будет бесполезно. Я думал, нам с тобой по пути, но, похоже, для тебя это не так. Может, пора уже возвращаться к Свеколт?
– Но я тебя… – начала было Аббатикова, но Бейбарсов перебил её:
– Избавь меня от этого, надоело!
Некромагиня смотрела на него широко открытыми глазами, не веря в то, что слышит. Ей казалось, что всё вокруг рушится; последний раз ей было так плохо, когда Глеб исчез, не предупредив сестёр по уже бывшему на тот момент дару.
– Убирайся, – тихо повторил Бейбарсов.
Карандаш в его руке осыпался прахом.
Всхлипнув, Жанна кинулась прочь из дома, на ходу вытирая слёзы.
Ноги сами привели некромагиню в лес: столько дней подряд она ходила сюда, что теперь для неё словно бы и не существовало других маршрутов.
Не хотелось верить, что Глеб говорил всё это всерьёз; но Жанна слишком хорошо знала своего друга, брата, любимого. Он не бросал слов на ветер.
Некромагиня бежала, то и дело врезаясь в деревья, отталкивалась от них, снова спотыкалась… Она, выросшая в лесу, словно растеряла все свои былые навыки. Или это отчаяние стёрло их, заблокировала, лишила к ним доступа? В голове раз за разом звучали последние слова Глеба; его тяжелый взгляд, казалось, до сих пор преследовал Аббатикову.
Вдруг, больно ударившись коленями о поваленный ствол, Жанна пролетела вперёд и рухнула на влажную мягкую землю. Ладони засаднило – очевидно, затормозила некромагиня о какие-то ветки или камни; зато голова вдруг стала чудесно пустой, без единой мысли.
Аббатикова недоумённо подобрала опавший лист и поднесла его почти к самому носу, пытаясь сфокусироваться, но что-то мешало. Белый туман затапливал сознание, принося покой и свободу от чувств, но Жанна не хотела расставаться со своей болью вот так просто. Она принадлежала ей, как и всё, что было связано в её жизни с Глебом, и обменять её даже на счастье казалось чем-то кощунственным. Ощущая странное сопротивление воздуха, будто её поместили в гигантский стакан с киселём, некромагиня поднялась на четвереньки, потом на ноги. Перед глазами всё плыло, от круговерти ощутимо затошнило, в ушах гудела кровь: сердце старательно выполняло свою работу, несмотря ни на что.