Но вдруг все закончилось. Глубокой ночью его вывели из подвала, скованного, с заклеенным ртом, усадили в автомобиль. Ему ничего не говорили, и он не мог ничего сказать.
«Может быть, это конец?!» — возникла мысль, но измученное, больное тело не отреагировало.
К удивлению, его высадили возле дома, где он снимал двухкомнатную квартиру. Освободили от наручников, что-то со злостью сказали, но слова не дошли до сознания. Бандиты тут же уехали, но номер автомобиля он успел запомнить. С трудом содрал скотч со рта вместе с отросшей щетиной и вдохнул полной грудью.
Ночной воздух был необычайно вкусным, жажда вновь напомнила о себе. Слегка пошатываясь, Антон вошел в парадное и поднялся к своей квартире. Уже возле двери сообразил, что нет ключей, которые бандиты забрали из карманов вместе со всем содержимым в первый же день.
Но дверь квартиры оказалась открытой, и там его встретил друг и компаньон Миша. Первым делом Антон бросился в кухню и напился воды из-под крана. Затем напомнил о себе голод. Антон слегка утолил его сухарем, в который превратился хлеб за время его отсутствия, и банкой рыбных консервов из холодильника. Только тогда он бросил Мише, испуганно следящему за ним:
— Рассказывай!
— Они сказали, что не будут тебе давать есть и пить, пока…
— Не то! Во что нам все это обошлось?
— То же самое ожидало меня и мою семью…
— Сколько они с нас содрали?!
— Они потребовали заплатить за все масло, плюс расходы на доставку, штрафные санкции и, кроме того, включили «счетчик» с момента первоначальной доставки масла.
— Сколько?
— Все, что у нас было. Мы больше чем «по нулям».
— Масло?
— Пришлось реализовать за треть стоимости, чтобы с ними рассчитаться. Ведь ты…
— Что у нас есть?
— Ничего. И… Антон, прошу тебя — никуда не заявляй. Это бесполезно. Они люди Матроса, а у меня семья, двое детей. Я возвращаюсь домой — займусь сельским хозяйством, попробую стать фермером. Родители пообещали помочь. Поехали со мной.
— Мне там делать нечего. Неужели я… мы должны все это стерпеть?
— Ради моих детей — прошу тебя! Понимаю, тебе проще — ты сам… А мне надо о них заботиться… Они их не пожалеют…
— Ладно. Подумаю.
— Прошу тебя. Хочешь, стану на колени?
— Хочу, но не надо… Ладно, сам разберусь, без милиции. Уходи, хочу спать.
— Вот твои ключи от квартиры… Офис я сдал, людей отпустил — платить им нечем. В коробке печати и документы фирмы. Бухгалтер обещала подготовить отчет — она так переживала за тебя…
— Печати есть, а фирмы нет… Сколько меня не было?
— Четыре дня.
— За четыре дня уничтожено то, что создавалось годами… Все. Уходи.
— Ты обещал…
— Помню… Прощай!
Через три дня Антон позвонил Верунчику.
— Верунчик, я сел на мель. Весь мир восстал против меня и нужны деньги… Помнишь, я тебе одалживал тысячу баксов? Ты не подумай, если бы не крайне неблагоприятные обстоятельства, то я бы о них и не вспомнил…
— Антоша, я тебе сочувствую, но денег у меня нет. Ты же сам знаешь, что я страшная транжирка.
— Хотя бы часть?
— Ничего нет. Извини, я спешу. Как-нибудь созвонимся. Целую. Бегу!
— Как-нибудь… — произнес Антон, слушая гудки в трубке, затем набрал номер телефона Светы.
15. Киев. Подол. Весна. 2005 год
Иванна подошла к старинному четырехэтажному особняку, на фасаде которого чугунная табличка предупреждала, что это памятник архитектуры второй половины XІХ века, бывший доходный дом, и находится он под охраной закона.
«Рассадник клопов», — подумала она, но теперь, когда резко взвинтили цены на жилье, имея небольшую зарплату, выбирать не приходилось. Работа в «желтой» газетенке не приносила хорошего дохода, и с этим она бы еще смирилась. Но ей не нравилась направленность газеты. Ведь восемьдесят процентов того, что в ней печаталось, было высосано из пальца штатными журналистами или поступало с мест, от людей в большинстве своем психически нездоровых.
Она мечтала о постоянной работе в солидном издании, освещающем события культуры, мечтала писать аналитические и критические статьи. Впрочем, такие материалы она готовила и рассылала на протяжении последнего года в разные журналы и газеты. Кое-какие статьи даже печатали, правда, в весьма переработанном виде, с чем она не всегда была согласна, но вынуждена была это терпеть, если хотела, чтобы статья «увидела свет». В глубине души Иванна надеялась, что когда-нибудь ее оценят.