Им было интересно вдвоем, они ни с кем не знакомились, так как скука им не грозила.
Но однажды вечером, когда они наслаждались турецким кофе на веранде под псевдоантичными колоннами, Антона окликнули.
— Барановский, неужели ты? Живой?
— Как видишь.
Антон с трудом узнал в крупном, полноватом мужчине Топоркова — бывшего бойца из его отделения, раненного при нападении на караван душманов.
— Это просто невозможно — встретить тебя здесь, живого и здорового! Я, когда лежал в госпитале, слышал, что ваша группа попала в засаду и была полностью уничтожена моджахедами. Каким образом ты спасся?
— Был контужен, попал в плен. Бежал, снова получил контузию, ранение и потерял память. После второй контузии весь период службы в Афгане был словно стерт из памяти, только недавно все восстановилось.
— Это дело надо отметить. Я, можно сказать, твой должник — если бы вы тогда меня не вынесли, то гнили бы мои косточки не один год…
— Глупость говоришь — у нас такого даже в мыслях не было. Помнишь установку тех лет: сам погибай, а товарища выручай!
— Антоша, то были правильные лозунги, не то что теперь. Все перевернулось с ног на голову. Мы не жалели своей жизни, здоровья в горах Гиндукуша, на перевале Саланг, в Кандагаре, Кундузе. Нас убивали, и мы убивали… Неправильно говорю, мы — сражались, а война не обходится без жертв с обеих сторон. А сейчас, как оказалось, мы были оккупантами, наркоманами и это позорное прошлое, которое лучше предать забвению. Недавно я был в Афганистане…
— Да ты что? Вот здорово было бы еще раз увидеть тот суровый край!
— Да, было интересно там оказаться… Разговорился с одним бывшим полевым командиром, который воевал тогда против нас. Теперь, когда их страна оккупирована американцами, он говорит, что тогда ошибался, воюя против нас, — у наших стран было много общего в истории, налажены и дружественные, и экономические связи. Вот что получается: у нас хают тот период, называют позорным прошлым, а у них его переосмысливают.
— Наверное, не все так считают и здесь, и там. Единичные случаи…
— Множество состоит из единиц, а там я встретил не одного такого… Обиды., жертвы, принесенные во время войны, уже забыты, осталась трезвая оценка тех событий. Не вошли бы тогда наши войска — вошли бы американцы, как сейчас.
— Ну и что? Тогда не вошли американцы, так они сейчас там, и катастрофы в этом нет. Я не буду спорить с тобой на эту тему — лично мне, как и большинству, та война была не нужна, а от того, что сейчас там американцы, мне ни холодно ни жарко!
— Антоша, остынь — я не оправдываю ту войну, но мне противно, что те события так сейчас трактуют. Да ладно, пошли в бар, выпьем по маленькой, помянем наших товарищей. Ты сам здесь?
— Нет. Вот познакомься — Иванна. А это мой бывший сослуживец Топорков.
— Геннадий. Очень приятно. Я тоже здесь не сам, хотя приехал один.
Они подошли к барной стойке, где Иванна традиционно удовлетворилась зеленым коктейлем «мохито», а мужчины по предложению Топоркова взяли себе по коктейлю «текила-бум». Бармен долил в большой стакан с текилой напиток «спрайт», накрыл белоснежной салфеткой, ловко встряхнул, стукнув по стойке: «Бум!» и предложил бурлящий пузырьками напиток Топоркову, который одним махом опорожнил стакан. Бармен изобразил на лице восторг и хлопнул в ладоши. Затем он проделал те же манипуляции, и уже Антон залпом выпил коктейль, и на мгновение у него перехватило дыхание.
— Повторим? — предложил Гена Топорков, и они снова заказали две «текилы-бум».
После третьей порции у Антона наступила эйфория, которую пыталась нарушить Иванна, что-то сердито говоря ему, но смысл ее слов не доходил до его сознания. А после четвертого коктейля Иванна исчезла, они с Геной оказались в другом баре, требуя следующую порцию «текилы-бум», а бармен вначале вежливо отказывал, затем вызвал секьюрити. Антон хотел было «разобраться» с охраной, но Топорков его вовремя удержал. Затем они выпили кофе и пошли на берег моря. Устроились на двух висевших рядом гамаках, в дневное время обычно занятых.