Я медленно приблизилась к сидящей девушке, но она никак не реагировала на мое появление. «Закашляться, что ли, чтобы привлечь ее внимание?»
Но девушка никак не хотела меня замечать. «Она что — глухая?» И я тронула ее за плечо. Моя рука свободно прошла сквозь девушку, и я при этом ничего не ощутила.
— Что за чертовщина! — испугалась я.
Чтобы обратить на себя ее внимание, я решила сотворить что-нибудь этакое. Наиболее подходящей для этих целей мне показалась китайская ваза, и я попыталась ее сбросить — безрезультатно. Внезапно я поняла, что уже видела эту вазу, но только она была старая, грубо склеенная. Это она досталась мне в наследство от покойной Ларисы Сигизмундовны.
Девушка оглянулась, и я увидела ее глаза — черные, пронизывающие, которые я видела не раз, но на высохшем, сморщенном лице старухи, а не на свежем молодом личике. Я не сомневалась: такой была юная Лариса Сигизмундовна много десятилетий тому назад! Но как я могла там очутиться?
Девушка смотрела невидящим взглядом сквозь меня, а я, к своему удивлению, услышала ее мысли. Они накатывались волнами, и я не различала отдельных фраз, а только улавливала общий смысл. Было странно обнаружить у себя подобный талант, о котором я до сих пор не догадывалась. Из ее мыслей я узнала, что она, непонятно почему, грустила, и ей нравилось смотреть на дождь.
Я не удержалась и выглянула в окно — на улице исчез асфальт, она была вымощена грубой брусчаткой, скользко блестевшей под мелким дождем. Прохожие, одетые как для съемок старинного фильма, под неуклюжими разноцвет-, ными зонтиками торопились по неотложным делам.
Дробь капель по оконному стеклу рождала в голове сидящей рядом со мной девушки рифмы, строки, но она капризно отметала их — «мелко, трафаретно и не трогает».
«Так вот какой ты была в юности, Лариса Сигизмундовна! Красотой не блистала, но в тебе было нечто притягательное, задерживающее взгляд. Наверное, мужчины обращали на тебя внимание, хотя что я говорю — ты для этого была слишком юной».
Торчать за спиной Ларисы (по отчеству называть ее у меня язык не поворачивался) мне было неуютно, и я попыталась присесть на стол, но тут обнаружила новые исключительные особенности своего бестелесного существования. Оказалось, что я могу зависать в воздухе и даже летать, правда неуклюже, тяжело, нелепо водя руками, как в воде. Удовольствия рт этого я не получила, так как все время боялась упасть на пол и ушибиться. Мне больше понравилось улавливать мысли Ларисы, и я зависла рядом с ней, приняв позу «лежащая в гамаке», хотя, конечно, его в комнате не было. У меня возникло ощущение, что я слилась с Ларисой в единое целое, я даже чувствовала, как у нее бьется сердце.
Словно врач, который, приложив к груди стетоскоп, слушает биение сердца, я слушала Ларисины мысли, жалея, что не имею возможности с ней общаться. Ей нравилось наблюдать явления природы, когда та демонстрировала свое могущество, которому не в силах противостоять самоуверенный человек, почему-то возомнивший себя ее повелителем. Лариса увидела, как среди экипажей с поднятым верхом, блестящим от скопившейся влаги, и скорчившимися, унылыми кучерами в брезентовых плащах бодро проехала открытая двуколка с весело глядевшими на мир офицеров! в мокрых мундирах. Один из них размахивал открытой бутылкой шампанского и что-то кричал. Было плохо слышно, и Лариса явственно прочитала по губам только одно слово: «Фронт!»
Стряхнув искусственную меланхолию, она мысленно устремилась к бравым офицерам, решившим таким образом отпраздновать свое отбытие на передовую, вот только было неясно, попадут ли они туда вовремя? Киев вместе со статусом прифронтового города принял «сухой» закон, и, скорее всего, этих офицеров вместо фронта будет ожидать гауптвахта на Печерске. Хотя, если Провидению будет угодно, их не удостоит своим вниманием военная жандармерия и властителем их Судьбы станет случай в виде пули, штыка или снаряда.
— Лора, мне так зябко! — послышался слабый голос худенькой, болезненного вида женщины, неслышно возникшей у девушки за спиной. — Ты уверена, что хорошо протопила печь?
Лариса с тревогой посмотрела на мать: еще совсем недавно властная, уверенная в себе женщина, она после смерти отца сильно сдала, постарела, словно потеряла ту опору, которая держала ее на земле. Тяжелое материальное положение, в котором оказалась семья после смерти отца, заставило их отказаться от горничной, и вся работа но дому легла на дочерей, в большей степени на младшую — Ларису, так как старшая сестра Мария недавно устроилась сестрой милосердия в военный госпиталь, прервав учебу в университете Святой Ольги.