— Вот посмотрите! — Она полезла в сумку и достала несколько смятых бумажек. Я расправила их и начала читать, на каждой было написано всего по паре фраз: «Эмо — ублюдки! Убирайтесь вон!»; «Эмо — дерьмо! Пошла вон!»;
«Педовка, сука печальная! Не уберешься, с тобой то же самое будет, что и с твоей подружкой!»
Последняя записка меня крайне заинтересовала.
— Похоже, это уже не детские игры! — произнесла я. — Ты знаешь, кто это написал?
Девочка вздрогнула, странно взглянула на меня и одним быстрым движением сгребла все записки в кулак. Похоже, излишним любопытством я себя выдала.
— Мы разве на кастинг не едем? — с вызовом спросила она. — Кофе вроде мы уже выпили!
— Сейчас поедем. Вот только ответь… — начала я, но девочка вскочила и кинулась к выходу, бросив на ходу:
— Больше я ничего говорить не буду! Какая я дура!
Мне пришлось на несколько минут задержаться в кафе, чтобы расплатиться, и, когда я вышла, ее нигде не было видно. Вокруг простиралась огромная парковая зона, где было легко затеряться целому духовому оркестру вместе с инструментами, не то что худенькой девочке. Не исключено, что она уже вышла на парковый серпантин и по нему упускается к набережному шоссе.
Я набрала номер Милы по мобильному и долго слушала гудки, но она все же ответила.
— Куда ты пропала? Мы можем опоздать на кастинг!
— Вы меня совсем за дурочку держите?! — расстроенно произнесла Мила. — Никакого кастинга нет — вы все придумали. Вы из милиции?
Я поняла, что придерживаться первоначального плана больше нет смысла, этим еще больше все испорчу.
— Мне надо было с тобой поговорить, Мила, но я боялась, что ты не будешь откровенной, и поэтому придумала эту легенду. Но я не из милиции, я журналистка.
— Вы меня снова обманываете. А я столько вам по глупости рассказала, что и жить не хочется! — В голосе девочки слышалось отчаяние, и я испугалась.
— Мила, можешь не волноваться — то, что ты рассказала, останется между нами. Я тебе сейчас перешлю фотокопию моего журналистского удостоверения, чтобы ты не сомневалась в моих словах, а затем поговорим.
Свое удостоверение — пластиковую карточку — мне пришлось сдать, но у меня оставалось удостоверение с предыдущего места работы — редакции желтой газетенки «Треллой-плюс», известной выдуманными сенсациями из мира непознанного. Вот его-то я и сфотографировала мобилкой и отправила ММС-сообщением.
После этого я вновь набрала номер Милы и, когда она откликнулась, предложила:
— Мила, давай поговорим. Я тебе обещаю, что не буду настаивать, если ты не захочешь отвечать на вопросы. После разговора я тебя подвезу, куда ты скажешь.
— Хорошо. У меня тоже есть к вам вопросы. Ожидайте возле машины, — медленно, словно раздумывая, произнесла Мила и через пять минут подошла ко мне. На этот раз она устроилась на заднем сиденье.
— Скажите, зачем вы разыграли со мной эту комедию? Вам для статьи нужно собрать материал о пропавшей девочке? — с вызовом спросила она. — Вы не думаете, что этим подставляете меня под удар и угрозы в записках могут стать явью?
— Мила, я не собираю материал для статьи и ничего из того, что ты мне рассказала, не попадет на страницы газеты. Я приятельница мамы Инги и хочу ей помочь в поисках дочери. Неужели ты, близкая подруга Инги, не заинтересована в том, чтобы ее нашли? Не исключено, что тот, кто написал эти записки, имеет отношение к исчезновению Инги, хотя это и не факт. Мы должны обратиться в милицию, где ты расскажешь все, что знаешь об этом. Жизнь и здоровье Инги, твоей подруги, важнее, чем что-либо.
— Вот вы опять мне соврали! — вспыхнула Мила. — Пообещали, что никому не расскажете, а сами тащите меня в милицию. Но я там ничего не буду говорить, и записок у меня нет — можете обыскать! — Она подняла руки, словно предлагая мне немедленно приступить к обыску.
Я понимала, что, если Мила сама не захочет говорить, вce мои усилия пропадут даром. По сути, в милиции я смогу лишь рассказать о письменных угрозах, не имея самих записок. Мила будет упрямиться, молчать, от всего откажется, этим меня выставит дурочкой, в итоге Виноградова порекомендует мне не заниматься частным сыском и не совать нос не в свои дела.
— Никуда я тебя не тащу, Мила, — возразила я. — Если жизнь подруги для тебя ничего не значит, ты можешь продолжать молчать. То, что случится с Ингой в дальнейшем, будет на твоей совести. Недавно ты говорила, какие эмо преданные в дружбе, любви, а ведь своим молчанием ты предаешь подругу.