Я бросилась на колени, шары по полу в полной темноте. Лавка. Мне нужна она, там мел припрятан. Чудом -не иначе! -наткнулась на кусок мела. Сжав его до боли, уселась, как мне показалось, посреди комнаты и торопливо стала чертить круг. Мысль стучала в висках:не ошибиться, не дрогнуть,рука должна быть ровной... иначе всё напрасно.
Только я закончила круг, как дверь сорвало с петель-она едва не задела меня, грохнув о пол. За ней тут же разлетелось стекло в окнах.
В дом вползла тьма, густая, вязкая, с красными глазами. Она жадно стала ощупывать стены, пол,воздух, ища меня.
Я сидела в круге, ни жива, ни мертва. От страха зубы не попадали друг на друга, а дыхание рвалось наружу, предательски громкое.
-Где ты, Есения? -протянуло со всех углов разом. -Выходи! Играть будем... А хочешь-на пир пойдëм?
Из просвета выступил Елисей. Но лишь на первый взгляд это был он. Приглядевшись, я увидела: глаза горят красным, когти вытянулись на руках, босые ступни оставляли влажные следы на полу. Одежда же-чужая, небывальская.
Прижала ладони к губам, стараясь дышать тише, медленнее. А тварь, принявшая его облик, уже бродила по дому, рыскала, вытягивая шею, будто зверь, что чуял добычу.
-Пойдём.. Не прячься, -голоса заговорили разом, хором, переливались чужие интонации.
-Хозяин желает твоего присутствия. Негоже его обижать.
Я молчала, стиснув зубы. Погибель моя, если хоть слово сорвётся.
-До рассвета далеко, милое дитя... -прошептал он, и смех, который прорезался следом, был пустым, чужим, липким. -Мы будем долго играть в прятки, но я тебя найду.
Нельзя отвечать. Нельзя реагировать. Нельзя.
Он метался по дому, втягивал воздух шумно, как собака, и каждый раз, не находя меня, разочарованно рычал. Потом ярость накрыла его-и стены дрогнули. Он начал крушить дом, срывая балки, разбивая посуду. Осколки впились в кожу, но я не издала ни звука, хотя боль жгла до слёз.
Молчать. Только молчать, -билось в голове.
Тьма не спешила отпускать, и я знала-впереди долгие часы. Сидела в круге , стиснув мел до боли.
Тварь ходила кругами по дому, царапая стены когтями. Рисовала знаки, что светились красным. Иногда она смеялась-сухо, надсадно, так, что мороз бежал по коже. Иногда шептала- и всегда голосами тех, кого я знала.
-Есенька,деточка,пусти бабушку... холодно мне тут,-голосом бабули шептала эта тварь.
Я зажимала уши, утыкалась лбом в пол,но голос проникал в меня.
-Давай, милая, я рядом... выходи, и всё будет как прежде.
Следом в избе появился стук детских ног. Нечисть приняла облик мальчика с деревенского двора, только глаза у него были пустые белые, и рот расползался до самых ушей. Он обошёл круг и тихо попросил:
-Поиграй со мной... хотя бы немного...
Я сжалась и смотрела в пол, не позволяя взгляду встретиться с его пустотой.
Часами оно менялось- то Елисей звал, голос мягкий;то вдруг рычал хором десятков глоток;то пел старую колыбельную, и голос звучал сразу у самого уха, хотя я видела тварь стоит у входа.
Иногда она шептала прямо из темноты:
-Круг сотрётся, девочка... не вечный он... неужто хочешь умереть тут одна?
В эти моменты я чертила линии снова и снова, мелом по полу, укрепляя.
Под утро оно выло. Сначала протяжно, потом отчаянно, задыхаясь в собственной злобе. Изба дрожала от его ярости, балки скрипели, в окна врывался ледяной ветер. Но я сидела, прижав колени к груди, и шептала без конца одни и те же слова-обереги, что слышала когда-то от Баб Марфы.
Когда серый свет разлил небо, тварь завыла последний раз-протяжно, жалобно, и растворилась, как туман.
Утро окончательно раскрасило мир и я позволила себе выдохнуть и опустилась на скрипучие ступени во дворе. Воздух был свеж, но в груди всё ещё дрожал отголосок ночного ужаса. Первым вернулся домовой-и такой громогласный гнев поднял, что у меня уши вспыхнули жаром.
-Есения! -позвал испуганно дядь Митяй, -Кто посмел? Кто обидел?
-Дядюшка, со мной всё хорошо, -тихо отозвалась я, чувствуя, как слова звучат слабее, чем хотелось бы. -Только дом.... Они сильно потушили.
-Плевать на дом! -отмахнулся он с горячностью, присаживаясь рядом. -Дело наживное. Починю, заново отстрою! Ты скажи милая, ты как?
Я попыталась улыбнуться.
-Я не знаю... -прошептала и заплакала, укрыв лицо в ладонях.
Слёзы избавляли от тяжести ночи. Становилось легче. Домовой гладил и успокаивал меня, причитая- что дурень он, оставил меня. Позднее бурча себе под нос, и вправду быстро навёл порядок:к вечеру изба снова стояла крепкая, следа не осталось от зла.