— Хорошо, что Елисей рядом оказался, — сказал он. — Не Святозара вели, а тебя приманивали. Вокруг тебя он вертелся. Вот и решили через него заманить. А ты, озорница молодая, — да сама и поскакала.
— А как же иначе? — возразила я. — Надо же было что-то делать. Жалко его.
— Жалко, не жалко, — строго ответил Леший. — А сначала себя береги. Себя — в первую очередь.
— Почему не прочла слова-обереги, что мы учили? — его голос стал жёстче.
— Всё с головы вылетело… — призналась я, пряча глаза.
— То-то и оно. Слова эти надо в зубах держать. Чуть что — сразу молви.
И этим мы и занялись. Леший гонял меня нещадно — и в хвост и в гриву, пока каждое слово не врезалось в память, словно резьба по дереву. Казалось, сам лес внимал нам: деревья глухо вторили эхом, туман клубился гуще, и даже птицы стихли, будто прислушивались к тайным оберегам. Я шептала — и слова ложились в воздух тяжёлым камнем, а Леший кивал, строго и одобрительно.
Когда я вернулась домой, в избе было темно и тихо. Я решила, что Елисей ушёл к ведьмам: начался Великий Праздник, и в эти дни его почти не бывало дома. Но он сидел за столом, подперев щёку рукой. Ждал.
Что-то внутри меня дрогнуло.
— Ну что, нагулялась? — его голос прозвучал глухо. — Этот Святозар весь праздник за тобой хвостом ходил, как собака возле косточки.
Я вспыхнула, словно он меня ударил.
— А тебе-то что? — огрызнулась я. — Сам ты с Василисой обжимался так, будто в землю вместе лечь собрался.
В избе стало тесно, словно стены придвинулись ближе. Тишина звенела, как натянутая струна. Мы смотрели друг другу прямо в глаза: его — мрачные, мои — упрямые и злые.
Он резко поднялся и шагнул ко мне. Его взгляд горел — не случайный, не растерянный, а ясный и тяжёлый, как выбор, к которому он давно шёл. Будто сам, наконец, позволил себе раскрыться. В нём не было колебаний, наоборот — уверенность и сила.
Он остановился всего в шаге от меня, и я видела, как дрогнули его пальцы. Он хотел коснуться?
— Есения… — его голос прозвучал низко. — Ты даже не представляешь, чего мне стоит сейчас молчать.
Он резко выдохнул и отступил на полшага.
Болезненная мысль кольнула: он выбирает путь, в котором нет места мне.
Его взгляд задержался на мне, казалось он увидел во мне что-то, чего сам себе боялся признать, и вдруг резко развернулся, вышел из избы, громко хлопнув дверью.
Я медленно прошлась по комнате и опустилась на край скамьи. Вспомнила его прикосновение во время прогулки. Оно врезалось в кожу, оставив тёплый след. Каждое движение вокруг — шорох дерева, треск углей в печи — отзывалось эхом того мгновения.
Как он замер.
Как его взгляд сплёлся с моим.
Как едва заметно, почти неосознанно, хотел шагнуть ближе.
Я сжала руки в кулаки, стараясь унять дрожь. Половина меня горела, другая трепетала, не находя покоя.
Я думала, что смогу уснуть, но сон не пришёл. События суток стояли перед глазами, словно живые. Тогда я решила заняться делом: давно не пекла пирожки для Лешего и Домового, который, к слову, всё ещё куда-то запропастился.
Под вечер в избу тихо вернулась кошка и устроилась клубком на горячей печи. Я почти закончила возиться с тестом, когда на пороге появился дядь Митяй. Вместе с ним в дом вошёл запах зимы и свежей ели.
— Что ж ты, краса, не спишь? — сказал он мягко. — А хорошо нынче праздники… дышится легче.
— Отчего же? — удивилась я.
— А потому, — ответил он, прищурившись, — что эта зима тихая будет. Не вздумает лютовать Коляда. Отдыхает она. И зло в этот раз не придёт. В другой стороне ведьмы сейчас пируют.
Митяй подошёл к столу и, завидев пирожки с вишней, просиял.
— Ах, балуете вы меня, балуете! — довольно потëр руки.
Я налила ему тёплого молочка из крынки, что стояла на печи, и пригласила к ужину. Мы ели, смеялись, а он всё рассказывал, где побывал. Оказалось, ходил к своему двоюродному брату, к тому, у которого дом полон домовят. Трое малых у них — шумные, озорные, всё норовят шалость сотворить. Митяй, рассказывая о них, так и светился. Я слушала, и сердце моё мягко отзывалось: приоткрывалась ещё одна завеса невидимого мира, в котором я теперь жила.
Но тут в нашу тихую трапезу постучали в дверь. Я даже растерялась: ко мне вроде никто не должен был приходить. Поднялась, подошла и открыла. На пороге стоял Святозар, весь раскрасневшийся от мороза.
— А ты не пойдёшь, Есения, дальше колядовать? — сказал он, улыбаясь. — Теперь всю неделю можно праздник праздновать.