— Ого! — удивилась я, снимая с себя шубку. — Я и не знала, что вы умеете вышивать, дядя Митяй.
Он поднял на меня глаза и хитро улыбнулся в усы:
— А как же! Я же домовой. Я могу всё — и даже больше.
— А это что вы там колдуете? — не удержалась я, наклоняясь ближе.
— А вот этого не смотри, — хохотнул он, прикрывая пяльцы рукой. — Закрой глаза и марш спать.
— Да ну! — рассмеялась я, расплетая шарф и снимая валенки. — Ну хоть одним глазком!
Я шагнула ближе, но домовёнок щёлкнул пальцами — и вышивка исчезла, словно её и не было.
— Вот так всегда, — вздохнула я. — Начала было…
— И негоже подглядывать! — строго сказал он, но глаза его блестели весёлым огоньком. — Уже нагулялась, спать иди. Ночь ещё в разгаре, а ты и так еле на ногах стоишь.
Я зевнула, прикрывая рот ладонью, и поняла, что он прав. Усталость навалилась на меня тяжёлым покрывалом.
— Ладно, ладно, — пробормотала я, направляясь к постели. — Спать так спать.
И, укрывшись тёплым одеялом, я ещё долго слышала, как домовой что-то мурлычет себе под нос, а в углу мерцает странный, тихий свет, словно ткань, спрятанная им, всё ещё дышала своей тайной жизнью.
Утро встретило меня приятным запахом свежего хлеба и каши.
— Ммм, молочная кашка… — пробормотала я сквозь сон, втягивая аромат, и сразу почувствовала, как рот наполняется слюной.
Соскочила я, радостная, выспавшаяся, как ни странно. Но только глянула вниз — и вся радость мигом сменилась смущением: платье моё оказалось забрызгано кровушкой.
— Ай, господи… да как же теперь неудобно-то и стыдненько-то… — пробормотала я.
— Дядь Митяй! — позвала тихо. — А, дядь Митяй?..
Домовой отозвался лениво:
— Чего? Чего случилось?
— А можешь ты… ну… немножко выйти? У меня тут… ну… в общем… выйди, пожалуйста!
Слышу его смешок, хитрый да добродушный:
— Хорошо, хорошо. Только не пугайся, всё в порядке. В холодной воде застирай — отойдёт.
Я покраснела пуще прежнего. «Ох, какое стыдобище-то!» — только и думала я, пока торопливо снимала ночнушку и простынку. Замочила их в холодной воде, благо Митяй с утра уже натаскал целое ведро. Стирать пришлось быстро, но всё сошло, а когда протёрла золой — и вовсе чистота.
Переоделась в простое домашнее платьице, пригладила волосы и умылась.
— Дядь Митяй, я всё, — крикнула я.
Он тут же материализовался прямо у печи, ухмыльнулся в усы:
— Ну вот, другое дело! Садись, кашу ешь. А то я уж замучился её тёплой держать, чтоб ты успела.
Мы сели завтракать. Каша была сладкая, с молочком, хлеб мягкий да румяный.
— Ну что, помогать будешь? — спросил Митяй, прихлёбывая молоко.
— Конечно. Сейчас поем — и к животным пойду. Надо покормить, а корову подоить.
— Корова мной уже подоена, — важно сообщил он. — А вот козам и птице твоя рука пригодится.
Я улыбнулась и кивнула.
— Елисей возвращался? — осторожно спросила я, будто невзначай.
Митяй покачал головой:
— Нет. И сказал, что не вернётся ещё дня три, не раньше.
— Понятно, — только и ответила я, пряча взгляд в кружке.
Поела я кашу да хлебушек, надела потеплее кофту и вышла во двор. Морозец свежий, звонкий, прямо в щёки щиплет. Снег под ногами хрустит, воздух лёгкий, чистый, и дышать им проще.
Куры уже по двору шарятся, кудахчут, крылышками хлопают, крошки выискивают. Утки у проруби копошатся, воду пьют, шеями покрякивают недовольно. Козы жалобно мекали, требуя своего угощения.
— Иду-иду, мои хорошие, — заговорила я. — Всем хватит, никого не обижу.
Козам кинула сена, кур зерна подсыпала, уткам — корочек хлебных. Гомон враз стих, только довольное чавканье да крыльями шуршанье слышно стало.
Корову погладила по шее, та тепло фыркнула, дыханием пар пустила. В её больших глазах спокойствие и какая-то мудрость вековая. Прижалась я к боку её тёплому, и сердце немного оттаяло.
На душе у меня тихо, ровно. Всё утро — как мягкая песня. Но мысли не дают покоя. Хоть и стараюсь я их гнать, всё равно возвращаюсь к вечеру вчерашнему, к Святозару, к его признанию.
«А вдруг… а вдруг правда стоит попробовать?..» — подумала я и сама же себя одёрнула: — «Эй, не забегай, дурочка. Рано ещё решать».
Ветерок лёгкий пробежал по двору, качнул снежные ветки у забора, и я словно услышала в нём шёпот: всё придёт со временем, не торопи…
Я вздохнула, улыбнулась сама себе и пошла в дом — печку топить да к обеду готовиться.
До конца святок ничего дурного не случилось, и я ещё пару раз выходила колядовать с ребятами. Со Святозаром мы разговаривали, но будто оберегали друг друга от ненужных слов — его признание так и висело в воздухе, не тронутое и не разбавленное. Бывали моменты, когда мне самой хотелось поднять эту тему, но я решала оставить всё как есть: пусть время расставит на свои места.