Елисея я встречал чаще. Но по нему трудно было понять, что за человек он есть. Грубоватый, молчаливый, сдержанный. Шёл всегда мимо, словно сквозь людей проходил, не задерживаясь ни словом, ни взглядом. Даже если кто-то здоровался, он отвечал лишь тишиной.
Есению же почти не было видно. Маленькая, худенькая, неловкая, словно чужая тень, случайно забредшая в наш мир. Глаза её были запуганные, но в самой глубине пряталось что-то иное — отблеск боли, тайна, которую невозможно разгадать. На лице лежал яркий отпечаток печали, а временами мне чудилось, что тьма сама метила её своим знаком.
Когда она, наконец, начала понемногу общаться с нашими девчонками, я порадовался: видно было — оттаивает, оживает.
А потом они пришли к нам в гости.
Я не знал, когда именно это случилось. То ли в тот день, когда впервые увидел Есению в кругу хоровода, то ли ещё раньше — когда она, смеясь, поправила сползший на его плечо венок из еловых веток. Всё казалось таким обыкновенным, простым, и в то же время необъяснимо важным. Словно с того момента что-то в нём перевернулось.
Он шёл рядом с нею — и каждый её шаг был для него почти чудом. Голос её, тихий, звонкий, словно серебряный колокольчик, трогал его сильнее любой песни. А когда она улыбалась, ему чудилось, что светлеет даже зимнее небо, и звёзды на мгновение замирают, слушая её дыхание.
Каляда шумела и сверкала огнями, а я шагал рядом с Есенией. Я помню — пытался заговорить её, пошутить, коснуться кончика её косы, что выбился из-под платка, — она только отодвигалась. Не резко, нет… всякий раз находила повод отстраниться: то кто-то окликал, то она словно замечала что-то вдали. И каждый раз моё сердце болезненно ёкало: она ускользает.
Я пытался снова — слово за словом, шаг за шагом, но всё, что получал, — мягкую холодность, её мысли были совсем не со мной. И вдруг на меня накатила тоска такая, что дышать стало трудно: не будет она моей, никогда. Это знание опустилось во мне тяжёлым камнем.
А дальше… странно. В памяти зияет пустота. Как будто кто-то вырвал кусок из ткани вечера. Было тяжело, давило — а потом вдруг стало легче. Легче, спокойнее.
Помню уже только, как меня под руки вели домой. А я всё возвращался к этой дырявой памяти: что случилось там, в тот промежуток? Почему я не помню? В груди тревожно стучало — сам себе враг, будто я что-то потерял и не могу понять что.
На второй вечер Коляды я решился — слова сами вырвались, горячие, смущённые, словно искры из костра: признался, что не могу ни днём, ни ночью без её образа. Что она для меня— не просто девушка, а светлая сила, почти богиня, к которой тянется сердце. Но Есения молчала. Только глаза её блеснули, и взгляд на миг задержался, но ответа не последовало.
С тех пор я больше не смел поднимать эту тему. Хранил её молчание как тайну и как наказ. Но в груди моей всё равно жило то светлое, робкое чувство — как первый огонь, что бережно укрывают от ветра ладонями. И я боялся лишь одного: чтобы этот огонь не угас, а её присутствие не стало для меня всего лишь мечтой.
И всякий раз, встречая её, я ощущал, как в груди поднимается дрожь — не от страха, а от восхищения.Я стою перед великой тайной, к которой не смею прикоснуться, но которой живу каждой жилкой своей.
С самого утра на Красной Горке сердце билось у меня чаще, чем обычно. Казалось, весь люд собрался на холме: девушки в ярких сарафанах, с венками и лентами в косах, парни в лучших рубахах. Песни звенели так звонко, что и само солнце будто веселилось вместе с нами. Но я всё равно искал только её.
И вот — она вышла. Есения. Стояла чуть в стороне, чужая ко всей этой суете, и всё же глаза мои сразу остановились на ней. Для меня она была самой светлой, самой красивой, даже если бы её не усадили на скамью богини. Не нужно было никакого выбора деревни — я уже сделал свой.
Я собрался с духом, подошёл, и голос сам сорвался, чуть дрогнув:
— Есения… пойдёшь со мной на горку?
Она посмотрела на меня — и я упал в омут . Взгляд её был тихий, глубокий, и мне почудилось, что за этим молчанием прячется целый мир. Я не смел дышать, лишь ждал.
Она смутилась, коснулась рукой ленты на рукаве. Щёки её тронулись лёгким румянцем. И слова её прозвучали тише ветра:
— Дай мне время, Святозар… я чуть подумаю.
Всё. Больше ничего. Но и это для меня стало величайшим даром. Я боялся, что она отвернётся, рассмеётся, а она — приняла мои слова, хоть и не ответила.
И в ту минуту я понял: для меня её молчание дороже всех песен, что звучали на Красной Горке. Пусть она думает, пусть решает — я готов ждать. Потому что она для меня не просто девушка. Она для меня — словно сама богиня весны, с которой нельзя спорить, перед которой остаётся только склонить голову и хранить в сердце её образ.