И тогда в душе моей вспыхнула решимость: я сделаю писанки — расписные яйца, что дарят богине Леле в этот день. Но подарю их только ей, Есении. Пусть никто не знает, пусть никто не догадается, но я буду знать: для меня она и есть моя Леля, моя богиня. И каждый узор, каждая линия на скорлупе будет говорить ей то, чего я пока не смею произнести вслух.
Я уже видел их в мыслях: одно — с узором солнца, золотыми лучами по белой скорлупе. То будет моё признание, что её свет согревает меня сильнее любого огня. Другое — с ростками и листьями, зелёными завитками, что тянутся вверх. То будет моё желание, чтобы рядом с ней всё росло и крепло, как весна после зимы. А третье я задумал украсить птицами — маленькими ласточками. Пусть это будет вестью о том, что моё сердце всегда летит к ней, как птица к гнезду.
Я нарисую их так, чтобы всякий подумал: обычный дар для праздника. Но я-то буду знать: то — обет. Не для богини, не для людского глаза. Для неё одной.
И от этой мысли мне стало светло и радостно, сама Леля улыбнулась мне и благословила мой выбор.
Днём я сидел у себя в избе, помогал матери по хозяйству, когда вдруг услышал тихий стук. Я отворил дверь — и обомлел. На пороге стояла Есения.
Она была простая, без праздной нарядности, но всё равно светилась так, что мне захотелось поклониться. В руках она держала платочек, теребила его краешек.
— Святозар, — тихо сказала она, и сердце моё ухнуло в пятки. — Вечером… пошли вместе на Красную Горку.
Я стоял, а земля ушла из-под ног. Я ждал отказа, боялся насмешки, а она — сама пришла, сама сказала.
— Правда?.. — выдохнул я, и голос мой предательски дрогнул.
Она кивнула, чуть улыбнувшись, и в ту улыбку я бы мог молиться, как в икону.
Я не нашёл слов. Лишь склонил голову, чтоб не выдать, как запылали мои щеки, и сжал кулаки, чтобы удержать радость внутри.
Но в душе уже звучала песня. Она согласилась. Вечером мы пойдём вместе. И пусть хоть вся деревня, хоть сама богиня Леля сидит на скамье — для меня единственная богиня уже сделала свой выбор.
Когда дверь за ней закрылась, я долго стоял, не в силах пошевелиться. Казалось, слова её ещё звенят в воздухе. «Вечером мы пойдём вместе…» — я повторял их про себя снова и снова, боясь, что это лишь сон.
А потом, когда сердце немного успокоилось, я понял: ждать вечера без дела я не смогу. Нужно было что-то сделать, что-то вложить в руки ей, чтобы она знала — я не напрасно всё это время носил её образ в сердце.
Я достал яйца — самые ровные, крепкие — и принялся расписывать их. Рука дрожала, но каждая линия ложилась так, казалось её вёл сам дух праздника. На одном я выводил солнце, золотыми лучами расходящееся по кругу, — то было о том, что её свет озаряет мою жизнь. На другом рисовал ростки и ветви, чтобы сказать: рядом с ней я хочу расти и крепнуть, как весна после зимы. А третье украшал ласточками — они летели парой, навстречу друг другу, и я верил, что она поймёт этот знак.
Я работал молча, но в груди моей звучала песня громче любого хоровода. То была моя тайна, мой дар, мой ответ её согласию. И я знал: вечером, когда мы вместе выйдем на Красную Горку, я подарю их только ей.
Пусть люди думают, что я склоняюсь перед Лелей, но в душе моей богиня одна — Есения.
Иногда я поднимал глаза и ловил мамины взгляды. Она ходила по избе, делами занятая,но всё время с хитринкой косилась на меня, да улыбка у неё не сходила с лица. В её глазах светилось тихое счастье, словно она знала больше, чем я мог сказать. И от этого мне становилось ещё радостнее. Не только я, но и весь мой дом разделял эту тайну, мою надежду и мою радость.
Ближе к вечеру в избу вернулись мои сёстры — весёлые, с лентами и венками. Они начали наряжаться к празднику, щебетали, смеялись, а я тем временем молчаливым шагом отошёл в угол. Достал свою лучшую рубаху, белую, с красным узором по вороту, и натянул её бережно. Под пояс спрятал свёрток — там лежали мои писанки, три яйца с узорами, которые я расписал только для неё.
Сердце билось, когда я шёл по тропке к их избе. Вечерний свет мягко ложился на крыши, в воздухе стоял запах костров и дыма — деревня готовилась веселиться. Но для меня всё это было ничто, пока не откроется дверь и не выйдет она.
И вот — створка скрипнула, и Есения вышла. У меня перехватило дыхание. На ней было платье необычное, синее, с узором по подолу, словно само ночное небо спустилось и облекло её. В косу она вплела алую ленту, и та горела, как заря. Лицо её светилось тихой улыбкой, и я подумал: если и есть богиня на земле, то она стоит сейчас передо мной.