— Есения… — выдохнул я и достал из-за пояса свёрток. — Это… для тебя.
Я развязал ткань, и в её ладони легли три писанки: одна с золотым солнцем, другая с ростками и ветвями, третья с парой ласточек.
Она ахнула тихо, вдохнула резко, и глаза её блеснули так, что я готов был упасть на колени. Она бережно приняла дар, пальцами провела по узорам, словно боялась повредить, и прижала их к себе, к груди.
— Как красиво… — прошептала она, и улыбка её сделалась такой, что сердце моё дрогнуло.
И только тогда, когда она подняла на меня глаза, я понял: дар мой дошёл до неё. Она поняла, что это — не для богини, не для чужого глаза, а только для неё одной.
— Ну, пойдём? — сказала она чуть позже, и её голос звенел у меня в сердце, как серебряный колокольчик.
Мы пошли рядом. Народ уже собирался на Красной Горке. Девушки водили хороводы, пели веснянки, парни смеялись, скакали через костры. Я всё это видел краем глаза, потому что рядом шла она, и это было важнее всего. Я украдкой смотрел на неё, как лента в её косе колышется от ветра, как глаза её светятся в отблесках огня, и молился про себя, чтобы этот вечер никогда не кончался.
Когда веселье стихло и люди стали расходиться, я проводил её до дома. В груди моей всё ещё звенела радость, но внезапно шаги позади заставили меня оглянуться.
Это был Елисей. Он быстро догнал меня и встал рядом, глаза его сверкали недобро.
— Отвали от неё, — бросил он глухо, почти сквозь зубы.
Я замер, но собрался с силами.
— Елисей, — сказал я спокойно, — я не сделал ей ничего дурного. Я действительно ею восхищаюсь. Может быть, даже люблю. Я хочу быть с ней. Я понимаю, ты её двоюродный брат, ты её защищаешь. Но знай: если она согласится, я никогда не обижу её. Наоборот — буду беречь, охранять, как самое дорогое.
Мои слова, видно, ещё сильнее его раззадорили. Лицо его перекосилось от злости, и прежде чем я успел что-то ещё сказать, он налетел на меня. Кулак врезался в щёку.
Он отступил, тяжело дыша, а я стоял, удивленный, но всё ещё глядя ему прямо в глаза.
— Я не лгу, — выговорил я сквозь кровь на губе. — Я её не обижу. Никогда.
Кулак врезался в скулу, потом ещё — удары сыпались один за другим. Я только успевал прикрывать голову, и всё же стоял, потому что уходить не собирался. Я знал, что сказал правду.
В этот миг скрипнула дверь. Лёгкие шаги по крыльцу — и голос, в котором дрогнул испуг:
— Елисей! Да что ты творишь?!
Он застыл, разгорячённый, тяжело дыша. Я тоже замер, переводя дыхание. Она сбежала вниз — белая в лунном свете, коса с алой лентой, платье переливается, светится.
— Святозар… — тихо выдохнула, увидев кровь у меня на губе. Её ладонь коснулась моей щеки так осторожно, словно боялась сделать больнее. — Господи…
Я хотел улыбнуться ей, но губы не слушались. Только кивнул.
— Отойди от него, Есения, — хрипло сказал Елисей. Голос его дрожал — не от страха, от ярости, которую он еле держал в узде. — Ты не понимаешь, кто он такой…
— А ты понимаешь?! — обернулась она к нему, глаза горели возмущением. — За что ты его так?!
— За то, что он к тебе лезет! — сорвался он, шагнув ближе, кулаки снова сжались. Но её взгляд остановил.
— Ты… ты страшный сейчас, — тихо произнесла она.
Она прижала к груди мои писанки. Я заметил, как он скосил на них глаза, и в этом взгляде было столько боли и ярости, что я понял — именно это жгло его сильнее всего.
— Ты держишь его подарок… — прошипел он, и голос сорвался. — Есения… ты сама-то понимаешь, что делаешь?..
Она не ответила. Только стояла между нами, бледная, но упрямая, и руки её дрожали, прижимая мои яйца к сердцу, защищая.
Я видел — для неё это был удар. Не столько по мне, сколько по её вере в Елисея.
Она сама взяла меня за руку и почти силой увела к себе в избу, оставив Елисея позади, кипящего, будто гроза на краю поля. Он ходил кругами, пыхтел, но не решался войти за нами. Я только краем глаза видел его тень за окном.
Есения посадила меня на лавку и тихо поставила на стол свечу. Лицо её было бледное, серьёзное, в глазах тревога.
— Дай сюда, — шепнула она, заметив кровь на губе и ссадины на скуле. Нашла тряпицу, чистую воду, и осторожно коснулась моей кожи. Я поморщился, но молчал. Её пальцы были тёплые и бережные, и в этой простоте было больше, чем в любых словах.
— Прости его, — вдруг сказала она, будто тяжёлый камень с души сбросила. — Он… он горячий. Но не со зла. Просто бережёт меня, как может. Ты же знаешь — горе наше одно на двоих.
Я посмотрел на неё, и сердце сжалось. Да, я понимал Елисея. И в чём-то даже уважал его — он хотел защитить её. Только делал это кулаками, а не словом. Но всё равно — я не держал на него зла. Я бы и сам за неё вцепился любому в глотку, если бы подумал, что ей грозит опасность.