— Я понимаю, — ответил я тихо. — Но ты должна знать: я никогда не причиню тебе боли. Никогда.
Она подняла на меня глаза — огромные, светлые, дрожащие. И кивнула.
Мы простились у порога. Я не удержался — коснулся её руки, задержав чуть дольше, чем позволяли приличия. Она не отдёрнула. Только улыбнулась печально, извиняясь за весь этот вечер.
Когда я шёл домой, писанки в её руках всё ещё стояли перед глазами. Она не бросила их, не вернула. Сохранила. Для меня это значило больше любых слов.
И я понял: всё, что случилось, показало главное — она неравнодушна. В тот миг, когда бросилась ко мне, а не к нему, защищать меня, я ощутил это всем сердцем.
Я не поднял руку на Елисея только потому, что это её родня. Пусть даже двоюродный. Для неё он дорог. И я не хочу причинять ей боль.Однако,я дал себе клятву: если судьба сведёт нас, я стану тем, кто будет её оберегать.
Любовь к ней была светлая, тихая — и оттого ещё сильнее.Я не откажусь от неё.
Глава 7.
Елисей.
Я появился на свет назло, так любила повторять баба Мила.
Моя мать — светлая ведунья Светлана, мой отец — тёмный колдун Елизар. Два мира, которые по всем законам должны были ненавидеть друг друга, каким-то неведомым образом встретились, осмелились полюбить — и осмелились родить меня. Их любовь стала вызовом, а я — их грехом.
За дерзость расплатились они страшно: на шабаше их истерзали до смерти, когда мне было всего пять. Я не видел казни собственными глазами, но чужие языки позаботились о том, чтобы каждый её штрих въелся в мою память. Мне описывали это в красках — нарочно, чтобы я запомнил: такое не прощают. И чтобы я понял — мне придётся выбрать сторону. Свет или тьма. Середины не бывает.
После их гибели меня приютила баба Марфа, мать моей матери. Сначала я сторонился её, рычал и фыркал, словно дикий зверёныш, за что она прозвала меня волчонком. Но постепенно сердце моё начало оттаивать. Она учила меня светлой магии — лечить, исцелять, снимать порчу и дурной глаз. И какое-то время я даже верил, что это мой путь.
Но в четырнадцать лет во мне проснулась иная сила. Чёрная, ненасытная. Она не желала молчать. Она рвалась наружу, царапала изнутри, как зверь, жаждущий вырваться на свободу. Я уходил всё дальше в лес, чтобы не обжечь деревню этой тьмой. Но чем сильнее я пытался её удержать, тем больше она меня ломала, грызла, жгла.
Я знал: выбора нет. Свет во мне отступал, а тьма теснила, забирая всё. Она не оставляла мне ничего, кроме себя.
Я не хотел её. Я боялся её. Я ненавидел её.
И уж точно не хотел обращаться к бабе Миле, тёмной ведьме. Я почти не говорил с ней, хотя она и взывала ко мне. Но я не мог — не желал быть связанной с ней нитью. Ведь именно она стояла на том шабаше. Когда погибали мои родители, она была там — их кровью, матерью моего отца. И всё же ничего не сделала. Не защитила. Не попыталась. Этого я никогда не смогу понять.
Деревню, где мы жили с бабой Марфой, я не любил. Люди сторонились меня, как и её, хотя она помогала им. Доброты мы от них не видели. В их глазах — только надменность, напыщенность. Будто они выше нас. Почему — я так и не понял.
Бабка лечила их, вытаскивая с того света. Сглаз снимала, недуги отводила. И не злата за то просила — лишь то, что сами принесут. У кого совесть шире — моток шерсти, кусок сала. А иной и вовсе обойдётся словом «спасибо». Хотя за такие болячки иной бы сундук золотом отдал. Но люди неблагодарны — я это понял ещё ребёнком. Им всё равно, кто ты и что ты, лишь бы даром, лишь бы подешевле.
Оттого я не искал их дружбы, не тянулся к их беседам. Мне не нужно было их общество. Сам себе я был миром. Сам себе утешением. Так я думал.
Но чем чаще я это себе повторял, тем сильнее ощущал внутри холодное шевеление тьмы, она ждала, когда я окончательно останусь один.
Впервые по-настоящему я обратил внимание на жительницу деревни — Есению.
Зимой. Она тогда была ещё мелкой пигалицей, лет тринадцати.
Я сидел в избе у бабки, когда за дверью раздался глухой удар, а следом — отчаянный детский плач. Вышел на крыльцо и увидел её. Девчонка в тонком платке, вся в снегу, на коленях в сугробе. Закрыла лицо руками и рыдала так, будто рушился сам её мир.
— Спаси бабушку! Спаси бабушку!.. — вырвалось у неё сквозь всхлипы.
Но дома была не бабка, а только я. Она осела прямо в снег, едва держась на ногах. И в тот миг во мне что-то треснуло, словно в сердце проснулась незнакомая, болезненная жалость. Я стоял, растерянный, а потом вернулся в избу, накинул шубу и снова вышел.