— Пойдём. — бросил я коротко.
Мы добрались до её избы. Я вылечил её бабушку, вытянул с того света, отдав почти все свои силы. Чуть душу Богу не отдал.
А потом мы сидели в ночной тишине, пили чай и украдкой посматривали друг на друга. Я всё не мог отвести взгляда и удивлялся: как же так? Всё это время жила рядом, а я будто ослепший не видел её. Малолетка пигалица — но с глазами настороженными, как у лесного зверька, и цветом, словно озёрца весной.
В ту ночь бабушка сделала мне самый неожиданный подарок. Проверив моё лечение, она сказала:
— Плату за исцеление возьмёшь сам.
Я не ответил сразу, обещал сказать поутру. Но всю ночь ворочался, терзая себя. Что же попросить? Что достойно этой спасённой жизни? И понял: я больше не хочу одиночества. Я предложу ей дружбу.
Хотел проверить — такая же она, как все, или не такая.
Каково же было моё изумление, когда на моё предложение она сперва рассмеялась. Смех её обжёг меня, вызвал негодование. Но потом Есения сказала:
— Я с тобой и так буду дружить, без платы.
Я опешил. Весь мир вдруг перевернулся.
В тот миг она зацепила меня. До боли, до судороги.
Не потому что протянула руку. А потому что впервые кто-то посмотрел на меня не как на чудовище.
Я уже знал: мне будет мало её дружбы. Мне всегда будет мало её.
С того момента почти все зимние вечера проводили вместе: катались на санях, смотрели на звёзды. Но больше всего эта маленькая пигалица любила страшные истории. Меня это поражало: такая милоликая, светлая, а душа тянется к мраку и тайнам.
Впрочем, какая же она уже ребёнок? В её возрасте многие девицы давно замужем. Я благодарил судьбу, что её ещё не выдали, и, похоже, не собирались. Баба Тамара — женщина с железным стержнем, строгая, но справедливая. И эта её непреклонность вызывала во мне уважение.
Во мне поселилось чувство, которого я не знал раньше. Я понял, что не хочу отпускать её. Что хочу, чтобы эта девчонка осталась в моей жизни. Мысль о ней прилипла ко мне, стала навязчивой, словно въелась в кровь. Я ловил себя на том, что даже тьма внутри словно крепла от её образа.
В тот злополучный вечер я снова призывал тьму. Я знал: если её не тренировать, она однажды пожрёт меня, разорвёт изнутри и превратит в чудовище. Но что-то пошло иначе. Когда я вышел из транса, воздух был густ от вони гари и крови.
И тут меня пронзила одна-единственная мысль: Есения.
Я хотел сорваться к ней, но не успел. Она сама пришла. Прибежала — и увидела меня. Увидела тьму, увидела кровь на моих руках.
Я смотрел на свои руки, перепачканные алым, и не мог вспомнить, чья эта кровь. В памяти зияла дыра: только гул магии, только шёпот тьмы, скользящий по венам. И потому, встретившись с её глазами, я выдавил:
— Это не моя.
Есения умоляла вернуться в деревню, но я понимал — поздно. Твари уже шли по её следу. Оставалось лишь одно — спрятаться.
Я увёл её за водопад, в карман скалы, где грохот воды заглушал даже наши дыхания. Сеня дрожала, прижимаясь ко мне — маленькая, хрупкая, как воробей. Я обнимал её, и сердце разрывалось от противоречия: держать ближе хотелось до боли, а вздохнуть глубже я боялся — вдруг тьма вырвется наружу. Я знал: стоит магии сорваться, и тварям не придётся нас искать.
Мы просидели так до рассвета. Я чувствовал, как во мраке тьма внутри шевелится и тихо радуется, будто испытывает меня: выдержу ли, или поддамся и позволю ей вырваться?
Когда солнце коснулось воды, мы вышли и пошли в деревню. И уже на пороге понял: всё изменилось. Тишина здесь была не обычной — мёртвой.
Дойдя до избы, где я жил с бабушкой, мы не нашли тел. Лишь тёмную лужу крови, впитавшуюся в порог.
На Есению было страшно смотреть: она словно умирала вместе с ними. Её взгляд пустел, дыхание сбивалось. Я, разрываемый её болью, вымучил самую глупую фразу, какую только мог:
— Может… может, это и хорошо. Тел нет. Значит, мы не видим их изувеченными.
Глупее слов нельзя было придумать. И всё же я произнёс их — потому что иначе сгорел бы вместе с её отчаянием.
Потом настали два самых длинных дня в моей жизни. Два самых страшных.
Есения была разбита, измучена, словно тень самой себя. Я не знал, как помочь ей, как вытащить её из этой пустоты. От отчаяния я поил её своей светлой магией, напитывал до изнеможения, лишь бы она не погасла.
К закату второго дня появились Охотники. Они согласились отвезти нас к моей второй бабке — к тёмной ведьме. С ней я уже договорился… хотя «договорился» — слишком громко сказано. Она поставила условия, а я покорно согласился.