Я должен изучать тьму, её магию. После её смерти забрать силу и власть вместе со слугами и полномочиями. Взамен она давала нам крышу. И главное — брала Есению под защиту, признавая её внучкой по магической клятве.
Две недели пути были пыткой. Есения словно жила в полусне. Я будил её, заставлял есть, порой едва ли не водил за руку, как ребёнка. Каждый раз, когда она закрывала глаза, меня пронзал ужас: а вдруг не проснётся? Вдруг мы не доедем вовремя?
Её дыхание стало для меня мерилом жизни. Каждый её вздох был и моим. И я уже не понимал, где кончается моя сила и начинается её хрупкость.
По приезде в деревню Есения немного ожила. Но наш путь до дома сопровождался тяжелыми взглядами всей деревни, и я чувствовал — нам здесь не рады.
Ведьма же с первых слов вызвала во мне отвращение. Особенно когда посмела прикоснуться к моей Есении, что-то ей сказать. Внутри все вспыхнуло, но я сдержался.
А потом она объявила, что Есения будет ходить к Лешему. Я видел эту тварь — вонючую гниль, насквозь пропитанную тьмой. От одного его вида меня трясло, хотелось вцепиться в него и разорвать на клочья.
С заходом солнца и до самого рассвета ведьма обучала меня. Открывала самые мрачные тайны, жуткие ритуалы, от которых стыла кровь. И тьма внутри отзывалась, радостно шевелясь, будто её звали домой. Ей это нравилось. Она мурлыкала во мне, сытая и довольная, словно кошка, наевшаяся сметаны. Это пугало — но и будоражило одновременно.
Есения же всё чаще ходила с ней к Лешему. А однажды ведьма сказала, что теперь Сеня будет ходить туда одна. Внутри меня всё оборвалось. Я не доверял этому прогнившему созданию, а теперь он получал простор для своих уловок. Я вызвался пойти с ней, но ведьма резко отрезала: «Нет. Сама справится».
Я не послушался. Дождался, пока она уснёт, и пошёл следом. И оказался прав. Этот урод хотел утащить Есению.
Я взбесился. Тьма во мне взвыла, рванулась наружу — и в тот миг я едва не сорвался. Но Есения… она успела первой. Подошла ко мне и лишь одним взглядом удержала на грани.
Её взгляд остановил меня, как заклятие. Всего одно движение ресниц, одно дыхание — и тьма, рвавшаяся наружу, осела, пригнулась, словно зверь, узнавший хозяйку. Я стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри бурлит ярость, как когтями царапает изнутри, требуя крови. Но её рука на моём запястье была сильнее любого заклинания.
Она единственная, кто может удержать меня на грани, единственная, перед кем тьма склоняет голову.
Стало страшно — до дрожи. Ведь если однажды её рядом не окажется, меня больше нечем будет остановить.
Я смотрел на неё и понимал: это не просто привязанность, не дружба, не чувство. Это — одержимость. Болезненная, жгучая, такая, что жила во мне каждой каплей крови. Есения стала моей границей между человеком и чудовищем. И я не мог позволить этой границе исчезнуть.
После разговора с Лешим мы двинулись к выходу из леса. Я просил её держаться от него подальше, не слушать его нашёптываний, не идти к нему в ученицы. Она кивнула, тихо сказала «хорошо». И я поверил. Но уже утром узнал — ведьма и Сеня всё же решили договориться с ним.
Когда я пришёл к лесу, бабка стояла, сложив руки, и смотрела на меня холодно, будто чужая.
— Зачем пришёл? Чего надобно? — её голос хлестнул, как плеть.
Я сжал зубы:
-Ей не место здесь, нечего втягивать Есению в эту тьму.
— С чего ты взял, что ей это не нужно? — прищурилась ведьма. — Пусть сама решает. Она захотела, и я дала ей выбор.
— Ты не имела права! — кулаки дрожали. — Ты же видишь его суть, как и я вижу. Он её опутает, как паук вяжет в сеть.
— Я всё сказала. Она будет учиться, — отрезала бабка.
Я не выдержал.
— Ненавижу тебя. И этого я тебе тоже не прощу.
И тут вышла Есения. Бледная, испуганная. Я не сдержался — и на неё сорвался. Обвинил в том, что обманывает меня, что ближе к нему, чем ко мне, что чужие слова для неё важнее моих. Хотя знал — она ничего мне не обещала. Но это уже не имело значения.
В бешенстве я ушёл, и между нами повисла тишина. Она злилась на меня, а во мне копошилось другое — ревность. Не та, что обжигает, а та, что разъедает изнутри, превращая сердце в чёрную яму. Где-то глубоко поднимался дикий страх: что эта тварь сумеет дотронуться до её души так, как я не смогу. Что его слова окажутся для неё сильнее моих. Что он украдёт её не силой, а хитростью.
И эта мысль жгла меня куда сильнее, чем сама тьма.
Я признался себе: Есения — мой единственный свет. Всё остальное в моей жизни — тьма, боль, кровь и проклятие. Если я потеряю её, у меня не останется ничего. Лишь пустота. Лишь тьма, которой я и сам стану.
Эти недели тишины изводили меня. Я хотел быть рядом и одновременно отталкивал её, рвался надвое, сам не понимая, чего жажду больше — её близости или собственного одиночества. А тьма в преддверии шабаша бесновалась. Она гудела во мне, билась, как зверь в клетке, царапала ребра изнутри и требовала выхода. Это сводило с ума.