Я хотел объяснить Есении, что моё молчание — не наказание и не обида, а борьба с самим собой. Что я не на неё злюсь, а на себя. Но как объяснить это той, кто не знает, что значит жить, когда тебя разрывают пополам свет и тьма, и ты сам позволяешь тьме брать верх?..
Когда мы уходили в тот вечер на равноденствие, к кострам и на шабаш, я и представить не мог, что к Есении уже начинают наведываться слуги Тёмного Господина.
Самого его не было. Но и без него шабаш был безумием. Нечисть бесновалась, дикие танцы превращались в иступление, где не было ни смысла, ни покоя. Я сидел у костра и старался не дышать, чтобы меня не заметили.
Ведьмы метались по кругу, со свистом отдавались бесам, визжали и хохотали так, что кровь стыла в жилах. На ритуальном круге лежали жертвы: две девушки почти моего возраста, молодой мужчина и — младенец на каменном столе. Его пронзительный крик бил прямо в кости.
Я смотрел и понимал: стоит мне только подумать о том, чтобы помешать, и на их месте окажусь я. Но ритуал, начатый на мне, будет куда страшнее.
Когда луна рухнула за тучи, начался настоящий ад. Девицам распороли животы, и ведьмы, по локоть увязая в крови, копались в кишках, гадая, какая четверть года принесёт им удачу. Мужчину заставили сойтись с чертовым отродьем. Зрелище было столь мерзким, столь низким, что меня вывернуло наизнанку. Я рвал нутро, пока не стало пусто.
А под утро взялись за младенца. Его разрезали на части и поднесли тем, кого величают Хозяйками земли. Те упивались плотью, причмокивая, словно вкушали сладость, и каждый их глоток отдавался в моей голове тупым ударом.
У меня кружилась голова, подступала тошнота, но тошнить было уже нечем. Я хотел отвернуться — и не мог. Каждый визг, каждый всплеск крови вонзался в меня, как нож. Я ненавидел всё это, мерзость, дикость, безумие, и в то же время ощущал, как во мне что-то откликается.
Тьма тянула меня к себе. Она нашёптывала: «Смотри. Вот твой путь. Вот твоя сила. Прими её».
Я дрожал. Хотел встать и уйти. Но ноги не слушались. Не слушались.
Я понимал: стоит отвернуться, и на каменном столе окажусь сам. Но страшнее было другое — я осознавал, что я уже в западне. Не пленник ведьм. Пленник собственной крови.
Я понимал: я уже часть этой мерзости. Хоть нутро выворачивало, хоть сердце рвалось от отвращения, но я увязал всё глубже в их безумии. Чем дольше сидел у проклятого костра, тем меньше во мне оставалось света.
И я боялся… Боялся не ведьм, не смерти, а того, что однажды перестану бояться вовсе. Что сам встану в этот круг — и не дрогну.
Под утро, когда мы вернулись, домовой рассказал то, что обрушило меня окончательно: к моей Есении приходили твари. Сердце ухнуло вниз. Внутри поднялась злая, кипучая волна, готовая смести всё живое. Я сжимал и разжимал кулаки до боли, чувствуя, как кожа рвётся под ногтями.
Я знал: сейчас у меня нет сил ни чтобы бороться с ним, ни чтобы защитить её. И как бы я ни ненавидел свою бабку Милу, в одном она была права: либо я отвлеку его внимание на кого-то другого, либо однажды сам приведу Есению в жертву.
Эта мысль сводила с ума. Душу выворачивало, казалось, меня самого рвут на части. Я ясно понимал: мне нужно учиться быстрее, нужно действовать. Но то, что в мыслях кажется стремительным и простым, в реальности оборачивалось мучительно долгими, тяжёлыми шагами.
Есения спала долго, и я решил остаться рядом, приглядеть за ней. Лёг на скамейку и, кажется, сам незаметно задремал. Когда она проснулась, я услышал каждое её движение — как тихо спустилась с печи, как осторожно присела возле меня.
Я молился всем богам — и светлым, и тёмным, — лишь бы ресницы мои не дрогнули, лишь бы она не решила, что я проснулся. Я чувствовал её взгляд: тёплый, робкий, скользящий по моему лицу, по шее. Сердце билось так сильно, что едва не выдало меня.
Приоткрыл глаза — и поймал её взгляд. Она вспыхнула, густо покраснела, тоненько пискнула «извини» и тут же убежала.
Отпустить её? После такого? Нет. Я поднялся и пошёл следом. Как можно было уйти, когда чувства, что прежде текли тихой рекой, вдруг обрушились на меня водопадом? Я просто хотел быть рядом, поймать её, удержать. Пошёл за нею следом.
— Подглядывала, — сказал я с хитрой усмешкой.
— Нет, — возразила она. Но я видел: врёт. Чувствовал это.
Как же сладок был этот миг. Каждое её слово, каждый взгляд — будто дар. Я тянул его дольше, сколько мог… но всё испортила ведьма. Вернулась — и принесла вести о том, где и у кого спрячем Есению.