Мысль мне не понравилась. Но я понимал: у Лешего она будет в безопасности. Он сумеет защитить её.
Мила, конечно, не упустила случая напомнить: Есения уже успела подружиться с деревенскими, а я — нет. Сказала, что и нам пора показаться на их празднике. Масленица. Что ж, пошли.
Зашли мы к её подруге, местной сплетнице Надежде. Та — женщина с языком без костей, и дочери у неё такие же. Сын — Святозар. Вылитый отец: обычный деревенский работяга, пустой, без искры, без мысли в глазах. Вся их семья была мне не по душе.
На празднике этот Святозар всё вертелся возле моей Есении. Глазами её ел. Я смотрел на него и чувствовал, как во мне закипает. Но взял себя в руки. Я понимал: моя задача — защитить Есению, значит, нужен отвлекающий манёвр. Девица-дурочка, что заберёт внимание на себя. Жалости к ней я не испытывал.
Я выбрал самую надменную, самую гордую из всех — Василису, дочь старосты. Жалел ли я её? Нет. Очаровать её оказалось проще простого: пустая оболочка, красота — и ничего за ней.
А в конце праздника я сделал то, что самому показалось самым отвратительным. Я поцеловал её.
Внутри меня всё оборвалось. Казалось, я целую не её — себя предаю. Каждое мгновение этого поцелуя было словно плевок в мою душу, словно нож, воткнутый прямо в сердце. Горький ком в горле душил, пальцы сводило от ярости и стыда, а я всё равно улыбался. Улыбался и делал вид, что счастлив. Счастлив… какое пустое, безжизненное слово.
Я почувствовал — не глазами, а кожей, — как этот поцелуй ранил Есению. Её взгляд… Господи, он был хуже любого удара. Она стояла тихая, словно маленькая мышка. Руки опущены, свет её угас, и вместе с ним угасал я. Уходила с поля уже другой, потускневшей, словно я сам вырвал у неё частицу жизни.
В ушах звучало одно слово: поцелуй. Никогда прежде поцелуй не был таким отвратительным, таким предательским.
После того дня началось трёхлетнее противостояние. Три года, словно вечность, в которой каждое утро, и каждый вечер были пыткой. Она не разговаривала со мной, а я сам сделал всё, чтобы отдалиться. Отталкивал её, избегал, и в то же время каждый раз рвал себя изнутри. Это было похоже на пытку, в которой палач и жертва — я сам.
Стоило только представить, как прикоснусь к ней, — и меня охватывал страх. Я знал: если позволю себе эту слабость, уже никогда не отпущу. Внутри всё сопротивлялось, требовало шагнуть к ней, но разум сдерживал. Я сам гнал себя прочь, понимая: стоит сорваться, и последствия будут страшными. И для неё, и для меня.
Мы срывались друг на друга часто. Ссоры вспыхивали, будто костры, и вся деревня знала — снова сцепились. Для неё мои взгляды и шаги рядом были опасностью, от которой легче спрятаться за острым словом. Для меня её злость была искрой, от которой воспламенялось то, что я тщетно пытался подавить.
Я жил в этом огне добровольно. В её взглядах — настороженность, в дыхании — страх, в жестах — желание держать дистанцию. Но именно этот испуг будил во мне тьму. Я чувствовал себя зверем, что учуял добычу и знал: однажды не удержится.
Я следил за ней. Ловил каждый жест, каждый взгляд, каждый шаг. Мне нужно было знать, где она и с кем. Это стало навязчивостью, болезненной необходимостью. И всякий раз я заставлял себя отступить. Стиснув зубы до хруста, вырывал себя прочь, потому что ясно видел — если позволю тьме вырваться, натворю бед, после которых не будет возврата.
Когда её впервые отпустили на праздник Коляды, я пошёл тоже — не ради веселья, а чтобы держать её в поле зрения. Приглядывать. Оказался прав: охота началась вновь. Чёрный господин не отпускает жертв — он лишь ждёт, когда они сами ослабнут.
Я спасал не Святозара — спасал её. Твари решили: раз этот безмозглый увалень вечно вертится рядом с Есенией, то и используют его как приманку. Ловушка была для неё, и только для неё. А я не мог допустить, чтобы она в неё попала. Святозара я вытащил, хотя, будь моя воля, — с радостью позволил бы ему исчезнуть без следа. Но, увы, его отвели домой.
Есения же, словно ничего не случилось, ещё немного погуляла, а потом ушла. Я рванул было следом, но слишком хорошо знал её: домой она не вернётся. Она шла к Лешему. Вся полная злости, обиды… и моей ревности. Я не имел права на это чувство, и всё же оно грызло меня изнутри, как зверь в клетке.
Я вернулся в избу, решил дождаться её там. Хотел сказать простое — «будь осторожнее», «за тобой охотятся», «он не отпускает». Но когда скрипнула дверь, и она вошла — всё вылетело из головы. На губах вспыхнули другие слова, отравленные ревностью:
— Ну что, нагулялась с этим Святозаром? Весь праздник за тобой хвостом ходил, как собака за косточкой.