Её щеки вспыхнули, и она зло отрезала:
— А тебе-то что? Сам с Василисой обжимался так, будто в землю оба собрались лечь.
И от её злости мне стало тепло. Сладко. Её слова распалили меня сильнее, чем любая искра. Я резко поднялся, шагнул к ней — настолько близко, что вдыхал знакомый аромат ежевики. Она всегда им пахла.
Ещё один шаг, ещё одно слово, и я перестану сдерживаться.
Руки мои дрожали. Я хотел коснуться её, мечтал об этом, жаждал забыться в одном лишь прикосновении, перестать думать, перестать бороться. Но понимал — не имею права. Стоит поддаться — и я сам же брошу её в пламя опасности.
Всё, на что меня хватило, — вымолвить её имя.
— Есения...
Голос мой сорвался, стал хриплым, словно рвущийся изнутри зверь.
— Ты даже не представляешь, чего мне сейчас стоит молчать…
Меня будто обожгло. Сознание, холодное и ясное, словно ударило в виски: нужно уходить. Немедленно. Пока не поздно.
Я резко выдохнул, отступил и, не оглядываясь, вышел из избы. Почти бегом. Я бежал куда глаза глядят — лишь бы дальше от неё, лишь бы не позволить себе сделать то, о чём мечтал сильнее всего.
Последующие дни, до самой весны, я изо всех сил избегал её. Старался не попадаться на глаза, не смотреть, не слышать её шагов. И это было пыткой. Больнее всего было осознавать: ещё немного — и я сорвусь. Плюну на всё, заберу её и уйду. Но разве это будет спасением? Они всё равно найдут нас. Где бы мы ни укрылись.
И потому я сдерживался. Каждый день. Каждую ночь. До ломоты в костях.
На весеннее равноденствие мы снова ушли на шабаш. В этот раз он проходил уже на нашей земле, и мы были принимающей стороной.
Он явился за полночь — Тёмный Повелитель. В маске, закрывающей лоб и глаза, так что никто не мог заглянуть в его истинный взгляд. Нижняя же часть лица оставалась открытой: полные губы, слишком яркие для мраморной бледности кожи, выдавали в нём нечто человеческое. Но стоило уголку рта приподняться в подобии улыбки, и всё человеческое рушилось. Под губами сверкнули белые, острые, как у зверя, зубы.
Балахон с глубоким капюшоном полностью скрывал его фигуру, и казалось, он не шёл — скользил. Сама тьма обрела форму и двигалась среди нас. Никто никогда не видел его облик целиком, да и не нужно было. Его ауры хватало. Она давила, ломала, тянула душу в бездну, заставляя колени дрожать и сердце биться в бешеном ритме. Это было не просто мрак — это была сама Пустота, чёрная, вечная, пожирающая.
Он прошёл мимо нас величественно и спокойно, а мы пали в поклонах. Сел на свой трон, лениво хлопнул ладонью по подлокотнику. Голос его был низким, холодным, будто исходил не из груди, а из самой земли:
— Полно вам. Поднимайтесь. Да будет праздник.
И снова развернулась вакханалия. Безумие. Истеричное соитие ведьм с нечистью. Танцы, в которых не было ни ритма, ни смысла — лишь иступление. С каждой минутой ночь превращалась в хаос, и казалось, сама реальность дрожит от их крика.
Я стоял в стороне вместе с бабкой. Мы наблюдали за вакханалией, следили, чтобы всё прошло как должно, чтобы, не дай бог, кто-то из деревенских не оказался здесь случайно.
Я ощутил — взгляд. Пронзающий, ледяной, прожигающий меня насквозь. Я поднял глаза. Он. Тёмный Повелитель.
Как ребёнка, он поманил меня пальцем. Без слов. Отказ невозможен. В горле пересохло, но я двинулся к нему. Каждый шаг отзывался тяжестью в груди, я шёл не к живому существу, а в пасть бездны.
Подойдя, я низко поклонился, стараясь вложить в этот поклон всё должное почтение. Его глаз я не видел — маска надёжно скрывала их. Но из чёрных провалов казалось, что он смотрит прямо в меня. Пристально. Изучающе. Словно уловил каждое моё движение, каждый вдох, каждую дрожь.
— Хм… — коротко хмыкнул он.
— Я хочу предложить тебе спор. Весьма интересный, даже забавный. Я уверен, он меня повеселит.
Мою душу обдало холодом. В этом «забавный» не было ничего лёгкого. Для него любая игра — пытка для смертного.
Какой спор он собирается мне навязать? Что может быть забавного для сущности, что веками кормится страхом и жизнями? Ответ был очевиден. Есения. Все эти годы он давал понять, чего жаждет. Преследуя её, пытаясь выманить сюда, в его владение.
Я тяжело сглотнул, но голос мой прозвучал ровно:
— Как вы пожелаете, мой господин. Я согласен на всё, что доставит вам радость.
Он улыбнулся, обнажив клыки. Улыбка вышла жуткой, почти кровавой.
— Я рад, что ты готов мне служить, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово. — Поэтому вот тебе моё слово. Сегодня придут самые приближённые из моих слуг. И они будут манить её так, как никогда прежде.
Он чуть склонил голову, губы снова разошлись в хищной усмешке: