Ночь на Ивана Купалы.
На Красную Горку я пошла со Святозаром. Он подарил мне писанки — яркие, расписанные . Было приятно, даже отрадно, но сердце моё молчало: ответить на его чувства я не могла.
Сам праздник мне понравился: впервые за долгое время я по-настоящему отвлеклась. Танцевала, смеялась с девчатами, пробовала угощения и позволяла себе радоваться вместе со всеми. На какое-то мгновение я забыла про Елисея и Василису. Да только краем глаза всё равно замечала их — тени, мелькающие среди толпы.
А позже всё обернулось дракой. Я никогда прежде не видела Елисея таким… иным. Его глаза полыхали тёмным огнём, вены на висках вздулись, и весь его облик кричал о ярости, что рвалась наружу. Казалось, сама ночь через него смотрела. Мне стало страшно — не за себя, и не за Святозара даже, а за Елисея. Он балансировал на краю пропасти, и ещё миг — сорвётся туда, откуда не возвращаются. Я поспешила увезти Святозара в избу, чтобы дать Елисею остыть. Обработала ссадину, утешила как могла и отправила его домой.
Елисей той ночью не пришёл. Или всё же был рядом — а я не услышала? Мысли метались, как мотыльки у огня.
Летнее равноденствие, странным образом, прошло тихо и мирно. После весеннего буйства такая тишина показалась почти подозрительной, аки гроза замерла за горизонтом, выжидая.
Но мы с Лешим решили: беда сама найдёт дорогу, и думать о ней раньше времени — всё равно что звать её. Мы сели у костра и стали рассказывать друг другу легенды. Вернее, он рассказывал, а я — затаив дыхание — слушала. Его голос в тишине звучал так, что сам лес внимал ему.
— Есть в глуши такая нечисть, — начал он негромко, — Лихо-одноглазое. Бродит меж стволов, ищет, кого бы одурманить. Кому в глаза заглянет — того беда найдёт. Одним шёпотом судьбу переворачивает: богатого в нищего обратит, влюблённых разлучит, а иной и вовсе без памяти в лес уйдёт. Слыхал я оно прячется под корнями старых дубов и только ждёт, когда человек забудет про обереги.
Слова его ложились в сердце тяжёлым камнем. Ветер в кронах застонал так, будто подтверждал сказанное. Я смотрела на пляшущие в костре языки пламени и ловила себя на мысли: а если Лихо уже рядом и только ждёт своего .
Святозар приходил почти каждый вечер, зазывал на гулянки с молодёжью. Я ходила, но сразу предупредила его: между нами — только дружба, не более. У меня к нему ничего сердечного не было. Он, хоть и согласился, всё же намекнул, что не сдастся так просто. «Ну да ладно, — подумала я, — время всё расставит».
Зато Василиса вдруг переменилась. Едва завидит меня — взгляд её, полный злобы, словно иглой пронзает. Думается мне, из-за Елисея. В деревне поползли слухи, они расстались. Никто толком не знал отчего, но пересуды множились: одни шептали, что он ей изменил, другие — что она его обманула, третьи придумывали и вовсе нелепое. Я старалась не слушать. И Елисея не спрашивала.
Встречаясь с ним, я намеренно опускала взгляд, боялась столкнуться глазами. А он — смотрел. С недавних пор в его взгляде появилось нечто странное… Голодное, требовательное. Этот голод тревожил и пугал, но в то же время заставлял сердце биться чаще, словно я стояла на краю запретного.
Я ведь уже дала себе слово: жизнь надо начинать заново, без мучительного ожидания его. Надо двигаться дальше. А он — словно и не слышал моих решений. Стоял в стороне, прожигая меня глазами. Очи его были, как у хищной птицы — острые, настойчивые, не отпускающие.
И как его понять? Чего он хочет — приблизиться или уничтожить меня своим взглядом?
Утром, накануне Ивана Купалы, Святозар снова заглянул. Просил, уговаривал пойти с ним на праздник, вместе у костра веселиться да через огонь прыгнуть. Я согласилась на праздник прийти, но о костре смолчала. Не готова я была всей деревне объявлять о чувствах, которых у меня к нему и в помине нет.
Да и к Лешему я не пошла: дел у него было невпроворот. Всё-таки ночь великая надвигалась — цветок папоротника предстояло стеречь. Леший созывал всю нечисть в округе, чтобы оберегали его. И понятно почему: сила в том цветке заключена немеренная. Ни людям, ни чертям такая в руки не надобна — беды натворят великой, коли завладеют им.
Мне казалось, что сам воздух уже звенит от напряжения. Словно лес замер в ожидании — и каждая ветка шептала о том, что ночь будет нелёгкой.
Сборы мои были недолгими. Я надела голубое платье — новое, что баба Мила подарила. Под него — ночную рубаху с вышивкой по краям, подарок от домового. Купаться в эту ночь полагалось непременно, но голышом я идти не собиралась, хоть девки и звали. Они-то каждый год так купаются, а мне и стыдно, и боязно. На их пересказы о постельных делах наслушалась вдоволь, и вовсе не хотелось повторять их забавы.