Самый большой костёр сложили чуть дальше, у просторного берега, чтобы прыгать через него парами. Огонь там ревел, жадно поедая толстые поленья, и искры взмывали вверх, уносимые ветром прямо к звёздам.
И именно у того костра я заметила Елисея. Он стоял неподвижно, словно тень, а взгляд его был прикован ко мне. Не мигая, не отворачиваясь. От этого взгляда холодок пробежал по спине. Жутковато стало. Я поспешно отвернулась к девчатам.
В ту же минуту ко мне сзади подбежала Настя. Закрыла ладонями мои глаза и звонким голоском протянула:
— Ну-ка угадай, кто?
Я засмеялась, хлопнула по её рукам, обернулась и крепко обняла подругу. С ней я была ближе всего. Доброе, нежное, рыжеволосое солнышко — такой она была для меня.
— Знаю я, кто, — ответила я со смехом. — Рыбка моя, солнышко!
И любовалась ею: платьице молочного цвета с красными цветочками и зелёными листочками по вышивке, вокруг головы заплетена зелёная лента. Ах, краса!
— Какая ты сегодня красивая, — зарделась подруга моя, крепче обняла меня. Я в ответ сжала её , тепло улыбнулась.
— Пошли танцевать! — воскликнула Рада, и мы гурьбой отправились к хороводу.
Кружились, смеялись, пели — я отдалась празднику всей душой. Смеющийся народ, огни костров и звонкие песни словно унесли меня в иное, лёгкое измерение.
Но вдруг в кругу чей-то сильный рывок вырвал мою руку — и тут же схватил её в свою. Хоровод не прервался, меня не выдернули из него, но сердце ухнуло вниз, а потом вскачь побежало.
Я подняла взгляд. Елисей.
Его глаза прожигали меня насквозь, обжигали каждый дюйм моей кожи. Там, где его взгляд скользил, будто огонь оставался.
Мы продолжали кружиться в ритме хоровода, но теперь всё вокруг исчезло. Оставались лишь мы двое и это напряжение, натянутое между нами, словно струна. Его рука — тёплая, шероховатая, цепкая. Пальцы чуть подрагивали, будто от сдерживаемой силы или... желания.
— Есения... — то ли шёпотом, то ли прямо в моих мыслях прозвучало.
И я не знала — это он сказал, или сама ночь нашептала мне его голос.
Его глаза полыхали чёрным огнём. Взгляд тянул меня к себе, как густая смола. Казалось, он всем телом наклоняется, втягивает в свою силу, и от этого я тяжело сглатывала воздух.
Но хоровод диктовал свои правила — резкий поворот, и я оказываюсь прямо перед ним. Почти падаю в его объятия. Он подхватывает мягко, уверенно, точно ждал именно этого. И, не сказав ни слова, ведёт меня прочь от круга.
Я иду за ним молча, словно в полусне. Сердце колотится так, что в висках стучит, мысли спутались, и я не пытаюсь их собрать.
Мы остановились ближе к деревьям. Народ ещё мелькал неподалёку, но здесь уже царила тишина и полумрак. Он встал напротив меня, и я всмотрелась в его лицо, стараясь понять, что с ним происходит. Мы оба молчали.
Затем он обошёл меня кругом и встал за спиной. Я почувствовала, как его рука почти коснулась моей спины. Но я не двинулась. Наоборот — внутри росло странное, горячее желание. Ну же... прикоснись.
Воздух между нами дрожал, становился плотным и живым.
И вдруг его дыхание коснулось моего уха — горячее, обжигающее.
— Есения... — хрипло прошептал он.
У меня перехватило дыхание.
После его хриплого шепота он вдруг резко обнял меня и вжал к себе так крепко, что дыхание сбилось. Я ощущала его близость всем телом — слишком близко, слишком явно.
Его рука скользнула к моему горлу, не грубо, а осторожно, и мягким движением повернула моё лицо к своему. Мои глаза сами упали на его губы. Сердце билось так громко, что я едва слышала треск костров вдалеке.
Я ждала. Чего? Поцелуя? Слова? Не знала.
Но внезапно страх захлестнул меня с головой. Я рванулась, оттолкнула его и бросилась прочь.
Сквозь полумрак деревьев выскочила на залитый светом берег. Там шумели песни, горели костры, смех и радость снова накрыли меня, будто волной. Люди кружились в хороводах, и всё выглядело так, словно ничего не случилось.
А за спиной, в тени, оставался он. Елисей. Его взгляд я чувствовала даже через расстояние, будто ниточка натянулась между нами и не отпускала.
Елисей.
Воздух дрожал от майды — тяжёлой, сладкой, пропитанной дымом костров и шёпотом леса. Я вырвал Есению из хоровода и теперь вёл за руку всё дальше, вглубь тьмы.
Каждая клеточка моего тела кричала — от нетерпения, от жажды, от одержимости, что разливалась во мне, как яд. Смех, песни, пляски — всё исчезало, растворялось в этой боли напряжения.
Её запах, тёплый, густой, с терпкой ноткой ягод и чего-то до боли родного, проникал в меня, заставлял сердце биться с хрипом, рваться наружу. Казалось, сама кровь в жилах закипала.