Я следил за каждым её движением, каждым взглядом, и видел — она невольно тянется ко мне. И это сводило с ума. Хотелось схватить, удержать, сломать её сопротивление и сделать своей. Навсегда.
Это разжигало во мне не только желание, но и жгучее чувство власти. Внутри клокотала буря: граница между мной и её телом стиралась, как и между моим вожделением и её чувствами. Я хотел, чтобы она видела меня, чувствовала мою жажду так же остро, как я ощущал её саму — болезненно, сладко, до дрожи.
Мы отошли достаточно далеко, и я остановился. Повернулся к ней и шагнул ближе — так, что наши тела почти соприкоснулись. Я слышал её дыхание, неровное, горячее; видел, как дрожатеё плечи, и это только сильнее раздувало огонь во мне.
Моя тьма пульсировала под кожей, переплетаясь с этим желанием, жгла изнутри, требуя выхода. Её глаза встретились с моими — в них плескались тревога, любопытство, ожидание. И я чувствовал: я могу управлять этим. Направлять её эмоции, заставлять её тело отвечать на мой зов.
Но я не спешил. Терпение — моё оружие. И я хотел насладиться каждой секундой её смятения.
Я обошёл её и провёл рукой вдоль спины, почти касаясь, но не решаясь дотронуться. Она вздрогнула, но не отошла. Мы оба стояли на самом краю — там, где страх и желание сплетаются в единое.
Наклонившись к её уху, я прошептал её имя. Голос дрожал — от напряжения, от жгучего желания. Я вдохнул её запах — терпкий, тёплый, живой — и голова закружилась, будто в опьянении.
Не выдержав, я обнял её со спины, прижимая так близко, чтобы она почувствовала всю силу моего влечения. Рука легла на её горло, не сдавливая, а удерживая нежно, властно. Её дыхание сбилось, она замерла — и это только сильнее разжигало во мне тьму.
Я повернул её лицо к себе, и наши глаза встретились. Её дыхание смешалось с моим. Я видел, как она металась — страх и влечение боролись внутри неё. Её взгляд соскальзывал к моим губам, а затем она сама, почти неосознанно, провела языком по своим. Словно звала меня, словно просила.
Когда я уже почти сдался и готов был сорваться, она отпрянула. Резко оттолкнула меня и побежала к кострам, к свету и людям, словно спасаясь от огня.
Я остался в тени и смотрел ей вслед. В груди всё рвалось наружу, тьма стучала в виски, требовала преследовать. Но вместо ярости я почувствовал другое. Уверенность.
Она может бежать, может прятаться среди людей, но всё это — напрасно.
Она моя.
Есения.
Отбежав, я всё же обернулась. Елисей стоял неподвижно, словно врос в землю, и смотрел на меня немигающим взглядом. Сердце ухнуло вниз. Боже, что это было? Что нашло на него?.. А на меня? Почему я позволила себе поддаться? Ведь я решила — жить дальше без него, забыть, вытравить из сердца. Это нечестно, неправильно… а в груди всё спуталось в тугой комок. Больше всего я боялась не его — боялась себя, своих желаний, той бездны, что рвалась изнутри.
— Есения! — Настя вынырнула из толпы, схватила меня за руку и потянула. — Скорей! Скоро через костры будем прыгать!
Я с облегчением рассмеялась, стараясь отогнать тяжесть мыслей, и позволила утащить себя. Мы бежали к огню, и там, у большого костра, было шумно и радостно. Пламя взмывало ввысь, искры разлетались в тёмное небо, песни гремели, и лица людей светились весельем.
Добежав до костра, все улыбались, прыгали. Святозар подошёл и спросил:
— Ну что, будем прыгать?
Я улыбнулась ему и сказала:
— Нет, я прыгну с Настей.
Настя улыбнулась и, отталкивая его шутливо, сказала:
— Да-да, она прыгает со мной! Кыш отсюда, кыш!
И, хохоча, мы с ней, взявшись за руки, перепрыгнули через костёр. Огонь вспыхнул под ногами, жаром ударил в лицо, словно солнце на закате, а воздух вокруг задрожал от горячих искр. В тот миг я почувствовала, что сама становлюсь легче, светлее, будто всё тяжёлое и тёмное сгорает в этом пламени. Настя тянула меня вперёд, смех её звенел, как колокольчик, а я ловила себя на том, что улыбаюсь шире, чем за последние месяцы. Мы приземлились на другую сторону, и тепло ещё держалось в груди, словно огонь оставил в сердце искру — маленькую, живую, очищающую.
Мы с Настей приземлились на другой стороне костра, смеясь и задыхаясь от бега. Жар ещё держался на коже, а в груди теплилось ощущение лёгкости и очищения. Но едва я подняла глаза — всё мгновенно изменилось.
У большого костра стоял Елисей. Его взгляд был прикован только ко мне, словно вокруг не существовало ни людей, ни песен, ни плясок. Он двинулся вперёд. Не оглядываясь по сторонам, не отвлекаясь на крики и смех, он шёл прямо ко мне, упрямо, тяжело, не сворачивая. Люди сами расходились с его пути, чувствовали — не стоит вставать преградой.