На пороге избушки густо запëклась кровь. Колени предательски дрожали, грозясь уронить меня в эту алую лужу.
- Их здесь нет! - голос Елисея разорвал тишину.
- Тогда где они? - мой голос сломался, как тонкая ветка.
- Утащили, - ответил он глухо. - Может, это даже к лучшему... не видеть их растерзанных тел.
Слова доходили до меня сквозь толщу воды, медленно, чуждо.
- Нет.. нет! Ты ошибаешься! Они живы! -сперва закричала, а под конец шептала я. Падая всё же на колени.
Елисей лишь посмотрел с жалостью и скорбным молчанием. Я осталась на коленях у порога, веря, что стоит подождать, и они выйдут. Обязательно выйдут.
Нас нашли только через два дня. В мёртвой деревне. Звуков больше не было. Ни стонов, ни треска пламени. Только тишина, тяжёлая, как земля напитавшаяся крови.
Бабушка не вернулась. Мы ждали их в доме.
Скорбь - странный зверь; головой понимаешь, что её нет, а сердце твердит: раз нет тела, значит жива. Но если бы это было так, разве не пришла бы за мной она.
В ту ночь волкодлаки сгрызли три деревни - нашу Ягодную, Тополинную и Лазурную.
Кто ещё выжил, я не спросила у охотников, что нашли нас. Я была словно под толщей воды - убитая горем, выжженная изнутри. Елисей сказал, что поедем к его второй бабке, Миле. Ведьме... но уже тёмной.
Мне было всё равно.
Мы ехали две недели. Я много спала, прячась в забытьи. Он заботился - заставлял есть, тихо говорил, что рядом. Обнимал, когда я плакала или просыпалась от кошмаров. И в этих объятьях я чувствовала - мы оба идём по тропе, ведущей в куда более мрачные места, чем сгоревшие деревни.
Глава 2.
Деревня Лощинная.
По прибытию в Лощинную я, наконец, начала приходить в себя. Воздух был тяжëл, словно напитан чужими воспоминаниями, и в нём прятался запах дыма, прелой листвы и чего-то ещё. Нас высадили у края улицы и уехали, оставив. Ни куска хлеба, ни тряпицы за душой.
- Пойдём. Я знаю, куда, - уверенно произнёс Елисей, и мы молча двинулись.
Я шла за ним, всё ещё не понимая, как жить дальше. Под окнами нас провожали взглядами - настороженно и без стыда. Старики и дети, мужчины и женщины - вся деревня собралась проводить нас глазами.
У крайней избы, полускрытой в тени старых ив, нас встретила женщина, которую язык не повернулся бы назвать просто старухой. В её осанке оставалась несгибаемая сила, хоть время и выгорело некогда вороново цвета волосы, вплетя в них густую седину. Длинная коса - почти до колен - тяжело лежала на плече.
Чёрные, как безлунная ночь, глаза внимательно изучали каждого из нас. Брови чуть сдвинулись, губы сомкнулись в тугую линию. Морщины у глаз легли глубже, как трещины в старом камне.
- Я так понимаю, эту теперь тоже на себе тащить. Неужели Марфа не могла умереть чуть позже? - пророкотала она.
Эти слова обожгли и я не стерпела:
- О, они ведь не нарочно вам неудобства доставили! Их всего-то сожрали. - лава злости взметнулась во мне. Слова сорвались прежде, чем я успела их обдумать.
Но договорить я не успела - ведьма, двигаясь неожиданно быстро, схватила меня за косу и рванула так, что голова откинулась назад.
- Ишь, какая! - прошипела она, - благодари, что не вышвырнула, а взяла. Станешь дерзить , пойдëшь к своей бабке в землю.
- Отпусти! - холодно сказал Елисей.
- Уже - сказала она.
Я упала на землю давясь злостью и слезами, а те и предатели, решили показаться всему свету.
- Заходите. Негоже устраивать представление для соседей, - сухо сказала ведьма разворачиваясь к дому.
Мы с Елисеем обменялись взглядами. Я поднялась, вытерла мокрое лицо и пошла вслед за ней в сумрачную избу.
Внутри домика ведьмы воздух был густым, тёмным, насыщенным невидимыми нитями, которые цеплялись за кожу и волосы. Пахло сушëными травами, горьким дымом очага и чем-то чужим - запахом, не имеющим имени, но прочно врезающимся в память. Тëмные стены из старого дерева не просто хранили копоть - казалось, они впитывали в себя каждое слово, каждую мысль , каждое дыхание, и теперь тихо нашëптывали их обратно в полумраке.
Под низким потолком висели связки трав, ягод и оберегов. Они едва колыхались, хотя воздух был неподвижен, может реагировали на что-то невидимое? На полках теснились банки с порошками странных цветов, засоленными грибами и камнями, которые светились изнутри мягким , но настороженным светом, словно присматриваясь к пришедшим.
Старый вросший в пол стол был усыпан глиняными горшочками и пузырьками, в которых тихо булькало что-то вязкое. Среди мотков верёвок лежали костяные иглы, острые. У дальней стены темнел сундук с тяжёлым замком; рядом, на грубой шкуре, свернулась чёрная кошка, и, повернула голову в сторону гостей, слушая.