Я вяз в собственных желаниях, чуждых, мерзких, навязанных. Я знал — я не люблю её. Я не хочу её. Но моё тело больше не принадлежало мне. Оно отзывалось на её прикосновения, как на команды, и это было пыткой. Разум окутывал туман, и только изредка в нём вспыхивали прорывы ясности — короткие, мучительные, когда я понимал: это не я.
Я видел себя словно со стороны: в реке, её руки на мне, её смех у самого уха. И я — я! — обнимал её, целовал, желал. Ужас и отвращение поднимались внутри, но тело предавало, отвечало на её ласки, оно больше не было моим.
Она повела меня в лес. Я пытался упираться, бороться. Её пальцы легли мне на лицо, потянули вниз — и я снова склонился к её губам. Моё тело подчинилось, как кукла, не имеющая воли.
А потом я очнулся — она была сверху. И я ясно понял, что происходит. Понял и возненавидел себя в тот миг. Холодный ужас проступил на моём лице. Нет. Не так. Не со мной. Не с ней.
Но стоило ей вновь коснуться моей щеки — и внутри всё оборвалось.
— Ты весь мой, — сказала она тихо, и в её словах не было ни нежности, ни желания. Только власть. Приговор.
И я исчез. Моё «я» погасло. Осталась лишь оболочка, безвольная в её руках.
Я почувствовал разряд — внезапный, опустошение, и одновременно с этим внутри словно умерла какая-то часть меня. Душа моя осталась где-то в той тёплой грязи под её телом, а на поверхности осталась только оболочка. Я пытался ещё сопротивляться, вырываться из этого оцепенения, но силы ускользнули: воля покинула меня так же легко, как уходят последние тёплые струи из чаши.
Она встала, хохотнула, и слова её звучали как плёточный удар : «Быстро ты! Я ожидала чуть большего!» — развернулась и ушла, а я остался лежать, вымазанный в собственной немощи и стыде. Поднялся как животное, обтерся, подтянул портянки, и — словно пьяный — пошёл к дому
Казалось, словно я сам осушил три бочки медовухи подряд, не закусив ни куском: голова гудела, ноги подкашивались, а желудок выворачивало. Меня несколько раз стошнило, и я уже не понимал, где нахожусь, кто я и куда иду.
До дома я доплёлся еле живой. Лихорадка била меня почти до рассвета. Матушка носилась вокруг — то травку даст пожевать, то умоет водой, то лоб оботрёт. Её забота была светом, а мне он обжигал глаза: я чувствовал себя недостойным. Я ненавидел себя — грязного, опозоренного, слабого. Как я мог так поступить с Есенией? Как мог поддаться? Я не человек, я тварь. А ведь ещё недавно я считал, что на меня можно положиться.
Я не могу… не могу поверить. Я сделал это. С ней. С Василисой. И всё внутри меня кричит от ужаса и стыда. Тело дрожит, будто я на морозе без одежды, сердце колотится так, кажется, оно вырвется из груди, а рот пересох, и каждый вдох — пытка. Я позволил. Я… я сам позволил.
Она играла со мной , а я не мог остановиться. Каждое движение, каждое прикосновение — нож в душу. Я чувствую, как меня сжимает, давит, словно весь мир узнал мою слабость и смеётся надо мной.
Стыд обжигает меня изнутри. Я ненавижу себя до тошноты, до головокружения. Я хочу упасть на землю и раствориться в собственной ничтожности, но ноги не слушаются, а разум бежит куда-то, где нет меня, где нет боли.
Есения… я никогда не смогу посмотреть ей в глаза снова. Узнай она всё ,больше не могла бы взглянуть на меня без отвращения. Я недостоин её, я грязь, которая запятнала всё, что было свято. И это чувство, эта невозможность исправить что-либо, давит так, что я ощущаю себя расколотым на миллион кусочков.
Я трясусь, я горю изнутри, я кричу молча. Я — тьма. Я — пустота. Я — предатель, который навсегда лишился права на любовь и на свет. И это — не исправить.
Василиса.
Я всегда знала, что красива. Русая длинная коса с лёгкими завитками, почти синие глаза, чистое лицо с мягким румянцем, полные губы и точёный овал лица. Я была фигуристая и прекрасно понимала, какое впечатление произвожу. Родители любили меня и баловали, я росла избалованным, но счастливым ребёнком. И да, я умела вертеть парнями, играла с их чувствами, потому что могла. Мне казалось, что вся жизнь будет такой же лёгкой, красивой и светлой.
А потом в нашу деревню приехали Елисей с Есенией. Говорили, что они единственные выжившие после нападения волкодлаков. Шептались, что Есения ведьма. Сначала она почти не выходила к людям, жила в тени своей беды, но потом, будто оттаяв, стала общаться с нами. Я увидела в ней милую, добрую девушку, тихую, как речка. Мы стали дружить. Она была спокойной, я — напористой, и, может, поэтому мы тянулись друг к другу.