— Пощади! — вторая билась в моих тенях, визжала, как свинья на заклании. — Пусти нас, мы забудем про цветок, про землю вашу!
Я сжал кулак, и шипы сомкнулись ещё туже. Их крики резали уши, но в груди моей кипела странная сладость — желание довести до конца, сломать их, поглотить. Тьма рвалась, требовала крови.
Я поднял глаза на бабку. Она смотрела на меня пристально, тяжело, словно взвешивала — позволить мне дожать или остановить.
— Елисей, — голос бабки был тяжёлым, как колокол, — отпусти их. Пусть уходят. Мы своё дело сделали.
Я встретился с её взглядом и сразу понял, чего она ждёт. Но тьма внутри меня смеялась, и я не смог.
— Нет, бабка, — прошептал я, — они уйдут, а потом вернутся. Разнесут весть, и за этим цветком придут другие. Нам этого не надо.
Я сжал кулаки, и шипы тьмы сомкнулись. Ведьмы завизжали, их кости хрустнули, как сухие ветки. Крики разорвали поляну, пока их тела не осыпались прахом. Я шагнул вперёд, вырвал из грудей дымные сердца и одним движением сжал их в ладонях. Прах ветром разметало по траве.
— Нужно доводить дело до конца, — сказал я, глядя прямо в глаза бабке.
Она хмуро кивнула.
— В этом ты прав.
Мы оба обернулись — и поняли, что лес светлеет. Ветка за веткой, тень за тенью — и над поляной уже занимался рассвет.
— Пора избавиться от тел, — сказала бабка. — Леший! Зови матушку-землю, пусть впитает в себя павших.
Из-за деревьев показался Леший. Его тело всё ещё темнело тенью, гниль проступала на плечах и боках, но взгляд оставался ясным. Он нахмурился.
— Матушка-земля примет своих, лесных. Но этих… — он мотнул головой в сторону праха. — Этих тёмных? Она отравится ими.
Бабка резко повернулась к нему. Её глаза вспыхнули гневом.
— Ты мой слуга. Делай, как тебе велено.
Леший горько усмехнулся, но всё же поднял руки к небу. Сила леса отозвалась. Земля дрогнула и стала тянуть к себе тела. Там, где ложилась нечисть лесная, прорастали травы, поднимались молодые деревца. Но там, где впитывалась тьма чужая, земля чернела, трескалась, листья на кронах рядом увядали, и деревья стояли мёртвые, словно высушенные изнутри.
Закончив, Леший тяжело вздохнул и повернулся к ведьме.
— Я говорил, что так будет.
Бабка усмехнулась, холодно и жестоко.
— Ничего. Земля знает своё дело. Всё расцветёт, где надо.
Мы двинулись к выходу из леса, и только Леший остался стоять на поляне. Цветок папоротника к этому времени уже сомкнул лепестки, скрыв своё сияние.
Вышли из леса бок о бок, усталые, ободранные, но живые. Бабка вытерла ладонью вспотевший лоб и фыркнула, словно сама себе в ухо что-то смешное сказала:
— Хорошо ещё, что он цветёт всего одну ночь. А представь, Елисей, кабы три… мы бы тут, с этими ведьмами, костями и легли. — И хихикнула, сухо и зло, как только она умела.
Я посмотрел на неё исподлобья. Шо ж смешного? Мы и за эту одну ночь чуть не померли, пока всю тьму из себя выжигали.
Усталость вгрызалась в тело, тянула вниз. Только гул в голове и тяжесть в мышцах напоминали, что ночь была реальна.
Мы вошли во двор. Я замер. Есения шла меж животных, кормила их, гладила. Свет солнца ложился на её волосы, и я понял — вся усталость, вся потеря, все сражения в одно мгновение исчезают, стоит лишь взглянуть на неё.
— Иди, поешь да поспи, — хмуро сказала бабка, но в голосе её слышалась забота. — Никуда она от тебя не денется. А то свалишься сейчас прямо в ноги девке — перепугаешь до смерти.
Права. Усмехнулся, поднял голову и крикнул:
— Есения! Мы вернулись!
Она повернулась, и нежная улыбка её согрела меня так, как не согреет ни солнце, ни огонь. Сердце оттаяло. А мы, как и положено, двинулись в дом — поесть и отдохнуть.
Я лёг на скамью, а бабка моя уже устроилась на печи. Сон всё не приходил, хотя усталость выжала меня до последней капли. Я слышал, как по двору ходила Есения: шаги её были лёгкие, почти певучие. Она покормила животных, хлопнула дверью сарая, потом, собравшись, ушла в лес. К Лешему.
Эмоции мои текли густо, тягуче, как патока. Я всё думал о ней и о прекрасной ночи. Понимал, что нужно отоспаться, что силы мне ещё пригодятся. В душе жило другое — нетерпение. Я жаждал поскорее заключить её в свои объятия и не отпускать больше никогда. Усталость всё-таки взяла верх. Мысли оборвались.
Сон.
Сон подкрался тихо, и вместо темноты мне открылось другое. Я увидел Есению — светлую, как утро. Золотистые волосы её переливались на солнце, и улыбка была такой, что сердце наполнилось теплом.
Я видел, как мы идём вместе по тропинке, держась за руки, всё в мире принадлежало только нам. Каждый день там был солнечным, чистым, без тревог и боли. В этом сне не было ни борьбы, ни испытаний — только счастье.