Есения смеялась, оборачивалась ко мне, и на её щеках играл румянец. А потом я заметил, как округлился её живот. Она уже носила под сердцем моего ребёнка. От этого видения дыхание у меня перехватило, и грудь сжало сладкой тоской.
Вот мы сидим у дома, и она склонялась ко мне плечом, гладит мою руку, словно всё так и должно быть. Мир вокруг был мягкий, облачный, нежный, и я тонул в этом блаженстве, не желая просыпаться.
Я тянулся к Есении, хотел коснуться её щеки, прижать к себе, но всё вдруг дрогнуло, словно стекло под трещиной. Солнечный свет померк, улыбка Есении растаяла, и картины счастья рассыпались, как дым.
Вместо неё передо мной вырос чей-то силуэт. Лицо смутное, но я узнал — это повелитель. Мой враг. Тот, кто встал между мной и Есенией.
И это существо смотрело прямо на него и смеялось. Смех был хриплый, насмешливый,жуткий . Я почувствовал, как в груди пылает злость, а счастье, только что бывшее таким близким, ускользает, словно его вырвали из рук.
Я рванулся к нему, но сон окончательно оборвался — и очнулся в тягостной тишине, с бешено колотящимся сердцем.
Глава 11.
Пути.
Я кормила животных, когда услышала шаги Елисея. Сердце дрогнуло, сладкий трепет пронзил всё тело. Я улыбнулась и помахала ему рукой. Его взгляд был тёплым, зовущим, но лицо — бледное, измученное. Бабка Мила что-то тихо сказала ему. Он нахмурился, но молча кивнул и вместе с ней направился в избу. Я проводила их взглядом, и сердце сжалось от дурного предчувствия. Ночь выдалась тяжёлой.
Когда дела по дому были закончены, я отправилась к Лешему. Лес встретил тревожным безмолвием: ни птицы не крикнут, ни кузнечик не стрекочет — только холодный шорох ветра по листве. Казалось, сама чаща затаила дыхание, выжидая.
— Тропа, тропа, неси меня туда, где Леший ходит-бродит, — прошептала я слова заговора.
И тут же земля под ногами словно скользнула, дорога сама вынесла меня прямо к его избе. Леший сидел на пне у крыльца, сгорбленный, иссохший, что древо, изъеденное изнутри. Волосы спутались, торчали сухими веточками, лицо осунулось, под глазами пролегли тяжёлые тени. На коже проступали пятна плесени и чёрной гнили. От него исходил терпкий запах сырости и прелых листьев — не та свежая зелень, которой он дышал прежде.
— Здравствуй, Леший, — тихо произнесла я. — Что с тобой случилось?
Он медленно поднял голову. В глазах его застыла усталость прожитых веков.
— Здравствуй… Извини за мой вид, Есения, — хрипло ответил он. Голос ломался, как сухие ветви под сапогом. — Всё хорошо… Только пришлось впитать в себя много гнили тёмной. Помочь лесу надобно было, чтобы он не сгинул.
Он попытался подняться, но тело предало его: качнуло в сторону. Я бросилась к нему, подхватила, однако сил моих не хватило — мы вместе опустились на траву. Его кожа была холодна, как камень, хранивший ночную стынь. Я перехватила его удобнее, закинула тяжёлую руку на своё плечо и прошептала:
— Ничего, Лешенька, пойдём в избу, я помогу.
С трудом поднялись. Благо, до избы было всего несколько шагов. Дыша тяжело, словно сам лес лежал на его груди, он всё же позволил мне довести себя до скамьи. Я помогла ему лечь, сняла лапти. Вид его был удручающим — истинный страж чащи, скрывавший под своей оболочкой болезнь.
Сон накрыл его, но не принёс облегчения. Лицо хмурилось, губы шептали:
— Мира… Мира…
Казалось, сама чаща рыдала вместе с ним. За окном склонились деревья, их тени вытянулись, прислушиваясь к дыханию своего стража. Лес дышал с ним в унисон — прерывисто, хрипло, мучительно.
Я сидела рядом, боясь пошевелиться. Вспомнив об отваре на столе, поднялась тихо, как тень, проверила крынку. Там ещё оставалось немного. Я налила его и поставила у изголовья.
К вечеру он проснулся. Взгляд прояснился, но в глубине глаз всё ещё плескалась тьма. Он рывком сел и прохрипел:
— Неделю дома посиди, Есения. Не до тебя мне сейчас. Хворь побороть надобно, иначе сам сгину — и лес вслед за мной. Была бы у меня ведунья, справился бы скорее… А так тяжко, сил не хватает.
Он пристально посмотрел на меня, словно чего-то ждал.
— А какая она была, твоя ведунья? — спросила я тихо.
Он тяжело вздохнул.
— Замечательная… Её звали Мира.
Голос его дрогнул, но в нём прозвучала нежность.
— Ах, как красива была! Тёмная коса, толстая, всегда спадала на грудь. Зелёное платье, сарафаны того же цвета, один краше другого. В руках — посох. А глаза… льдисто-прозрачные. Когда я смотрел в них, видел саму суть Матери-Природы. В её глазах журчали родники, шелестели листья, пробивалась трава сквозь камень. Чистые и ясные, как утро… и в то же время холодные, как рассвет над ещё спящей землёй.