Он замолчал. Сердце его билось сильнее, слёзы блеснули в глазах.
— Она была доброй, слишком доброй для этого мира. Животных любила, к людям тянулась, помогала каждому. И меня… — он на миг умолк, глотая боль. — Меня, потерянного, ещё юного, раздавленного после того, как сгорел мой лес… Она позвала. И я откликнулся. Пришёл к ней. В её лес.
Он прикрыл глаза, и вдруг по лицу скользнула едва заметная улыбка, горькая и тёплая одновременно.
— А смеялась она… — прошептал он. — Смеялась так, что даже птицы умолкали слушать. Будто ручьи звенели, будто ветер в верхушках деревьев отзывался на её голос. Я и сам смеялся рядом, забывая о боли.
Он повёл ладонью по лицу, будто стирал слишком яркое воспоминание.
— Она помогла мне свыкнуться, — продолжил он уже тише. — Показала, что этот лес — больше, сильнее, живее прежнего. Научила слушать его дыхание, понимать шорох каждой ветви. С ней я снова стал Лешим… но в то же время — был просто рядом с ней.
Он умолк, и в тишине оставалось только его тяжёлое дыхание — дыхание существа, которое живёт памятью так же, как лес живёт корнями.
-Мы с ней годами жили бок о бок — заботились о лесe, о людях, о зверях. Она ходила меж деревьев, как весна ходит по земле: тихо, уверенно, и всё вокруг от её шага светлело. Мы трудились вместе, и дни текли неспешно, до тех пор, пока к нам не пришли тёмные.
Мы знали — они явятся. Слышали с соседних земель и лесов,но верили, что сил нам хватит. Кто бы мог подумать, что всё окажется иначе. Они пришли не просто с мечом — пришло другое зло, что плело сети, покупало и запугивало. Предложение сделали щедрое по их меркам: «Мы не тронем вас, не будем лезть в ваши дела — вы продолжайте заниматься лесом, а мы займёмся своим шабашем». Казалось бы, компромисс. Казалось бы — можно было бы молча уступить и сохранить жизни.
Мира не согласилась. Она слишком любила эти деревни, что держали людей у опушки; слишком любила зверей, которых могли принести в жертву. Она любила даже тех, кого порой называли нечистью, — не как инструмент, а как часть порядка вещей, как дыхание чащи. И думать не желала, что на этих существ наденут кандалы и заставят служить бесам. Поэтому мы встали с ней против того, против кого, может, было не выиграть
Борьба была долгой и мучительной — мы расплатились за неё множеством гибелей. В последней схватке нас с ней разлучили и навечно погубили Миру . Я помню бессилие, что охватило меня тогда: я едва не успел — чуть-чуть, всего на рубеже — и мог бы вырвать её из лап неминуемого. Но не успел. С ней расправились жестоко: сначала выпили душу, и лишь потом издевались над телом. Меня держали кандалы тьмы — тяжёлые, холодные цепи, и заставили смотреть на всё это, пока во мне не осталось ничего, кроме жжения и сока чёрной ярости.
Потом дали выбор, который и доныне не даёт мне покоя. Мила — тогда ещё совсем юная ведьма — была назначена смотрительницей, хозяйкой. Она предложила: живи, служи — и лес твой, но под моей рукой. Я хотел жить. Ещё сильнее я хотел отомстить. И я согласился. Что творилось в моей голове тогда? Молодость, самоуверенность, глупая вера: я думал, что смогу отомстить, что смогу изгнать тьму и вернуть всё назад. Сейчас, с годами и усталой мудростью, думаю иначе. Быть может, лучше было умереть рядом с ней.
То, что сделано, уже не вернуть. Я не горжусь этим. Мы остались вдвоём — я и ведьма; лес между нами дышит, но с каждым годом вдох всё тяжелее. После моего согласия мне дали три дня, чтобы похоронить Миру с полагающимися почестями. Я старался изо всех сил: честь по чести, как положено стражу. Отнёс её к самому древнему дубу в чаще и уложил в его корнях — туда, где корни сплетаются в покров, где земля хранит. Дуб цветёт по сей день; я хочу верить, что она нашла в нём новую жизнь, что где-то глубоко внутри древесной коры её дыхание продолжает шуршать листом.
Когда всё было сделано, Мила пришла снова. Дала выбор — тёмные кандалы на меня или на весь лес. Я подумал: если уж так, то лучше спасу лес. Он без меня сгниёт, а я, может, выдержу. Добровольно согласился отдаться в тёмные путы.
Не скажу, что обряд был терпим. Такой боли, такого отвращения к себе я больше не испытывал. Тьма вгрызалась в плоть и душу, оставляя следы глубже кандалов. После того я творил многое по их воле, и многое было ужасным. Не стану скрывать. Будь у меня тогда ведунья, мы смогли бы бороться, смогли бы защитить чащу. Теперь я знаю, как.