Я вздрогнула, сжала пальцы и упёрла локти в стол.
— Он любит тебя, — Мила сказала это спокойно, почти с горечью. — Безумно, одержимо. Но, Сеня, такая любовь — не радость. Это огонь, что обжигает; оковы, что сковывают до самой смерти. Он не отпустит, и тебя другому не отдаст. Готова ли ты к этому?
Я подняла глаза и упрямо встретилась с её взором.
— Ну что ж, может быть, так и должно быть. Пути ваши — ваши уроки, — словно отстранилась она, — но помни: наш Повелитель не забыл о тебе. Ты видела, как он хотел утащить тебя на шабаш. То, что Елисей дал замену — временно. Пока долг уплачен, другая отдана.
— Другая? — рванула я. — Кто другая?
Страшная догадка защемила грудь.
— А-а, он ещё не рассказал, значит, — протянула Мила. — Слушай: каждый тёмный в какой-то момент обязан отдать Повелителю тех, кто ему дорог — плата преданности. Елисею пришлось бы тебя отдать, но он схитрил: отвёл беду. Василису отдал — та стала ведьмой, долг уплачен, верность доказана. Потому теперь он идёт к тебе открыто. Может, это и хорошо, но знай — Повелитель недоволен. Он что-нибудь предпримет.
Её голос стал серьёзным, без шутки.
— Я прямо помочь не могу, — сказала Мила, — но подсказать смогу. Если хочешь жить спокойно — придётся думать, как себя обезопасить и как спасти моего внука.
После её слов про Василису и Повелителя по мне прошёл холод. Теперь до меня дошло, почему она ко мне так относилась: я заслужила эту ненависть. Она была мне подругой, а из-за меня, выходит, её погубили. Повелителю ясно, что ему от меня нужно — через слабость легко будет держать Елисея под контролем.
Баба Мила тем временем не отрывала от меня взгляда и продолжала:
— Хотелось бы мне сказать, что вы всё преодолеете, справитесь, — тихо произнесла она. — Но так бывает редко. Ничего даром не даётся, особенно магам и ведьмам. Так что слушай и запоминай.
Первое: на шабаш с Елисеем — не ходи по согласию. Отказывай, упирайся, добровольно не ступай. Повелитель будет манить и его, и тебя.
Второе: учись у Лешего — больше, строже, внимательнее. И если он предложит что-то хитрое, не бойся соглашаться. Иногда маленький секрет полезнее громкой правды, как мышка, что зерно под печкой прячет — тихо, но впрок.
Третье: тьма тебе не нужна. Не вздумай идти в тёмные. Не та у тебя душа — не выдержишь, она тебя сожрёт. У Василисы душа другая: ей хватило силы пережить и перемолоться, она проживёт долгую жизнь, служа Повелителю. А ты нет — в тебе слишком много света; он и испепелит тебя.
Она замолчала на мгновение, и в тишине я слышала только треск свечи. Потом Мила добавила:
— Елисей повторяет судьбу отца. Снова светлая нитка, снова сопротивление воле Повелителя. Я сына с невесткой берегла, как могла — долго берегла. Но в конце концов пришлось выбирать: сын или внук. Я выбрала внука. Молодая кровь выживет. Сына бы тьма всё равно поглотила.
Её лицо стало скорбным:
— Не думай, что я бездушна, — как будто заранее оправдывалась она. — Люблю умею, смеюсь умею. Но для нашего рода это слабость — показывать. Я тебя берегу, девка, потому что влипла ты по уши. Жалко тебя. Пусть я тебе и не родная…
В её голосе всё же сквозила забота. Я вдруг увидела не только воплощение тьмы перед собой, а старую женщину с тяжёлой судьбой: строгую, упрямую, порой жестокую — но в этой жесткости была и забота. Она творила страшное где-то там, в делах, о которых шептались, но здесь и сейчас она была просто женщина.
Наверное, зло в жизни не всегда видно сразу. Иногда оно прячется за морщинами, за строгим прищуром, за голосом, в котором, как ни странно, слышится тепло. Я испугалась этой мысли: сердце ёкнуло. Но как отмахнуться от того, что она стала частью моего быта, частью моей жизни? Хотела я того или нет — меня тянуло к этой осторожной, едва заметной теплоте.
Баба Мила продолжила, тихо и прямо:
— Как смогу — помогу вам, да только час мой близок. Чую: подруга верная, шаг её мне знаком.
— В каком смысле «скоро»? — пронзило меня. Сердце защемило. -О чём вы говорите?
Она посмотрела на меня открыто:
— Всё уходит в землю, когда приходит их час. Мой час давно должен был настать.
Я сжала ладони. Мысли о потерях подступили к горлу, душили. Но она говорила спокойно:
— Всякое живое идёт своим путём: рождается, умирает и в смерти перерождается, даёт новую жизнь. Я, как и ты, часть этого круга. Не зря я заковала Лешего. После того как меня не станет, Елисей примет — лес и землю, людей и нечисть. Сделаю так, чтобы он стал их защитником.
Её голос смягчился:
— Если дать ему опору, корень здесь, у нас, тьма не сожрёт его. Когда сила направлена на защиту, она не превращается в пожирающую беду. А если опоры нет — он станет хуже самого Повелителя.