Она уставилась в огонёк свечи, и в этом молчании я вдруг поняла, что цвет моего сердца тут не спасёт. Ему нужен корень, твердость, местная привязка.
Её голос сливался с шумом ветра за избой. Казалось, лес кивал в согласии, подтверждая каждое её слово.
— А теперь разговор окончен. Чую, еле-еле Елисей рядом крутится. Нетерпением веет, — сказала она и поднялась. — Дела у меня. А вам — поговорить наедине дам.
— Ба… баб Мила… может, не надо? — неуверенно вырвалось у меня.
— Испугалась, что ли? — она вскинула брови, будто и впрямь удивилась. — Не бойся. Ничего он тебе сегодня не сделает. Разве что чувство своё показывать будет, аки павлин. Ах, молодость, молодость! — хохотнула она, двигаясь к выходу.
Я сама удивилась своей смелости: вскочила и вцепилась обеими руками в её руку, не давая уйти. Внутри всё дрожало — и страх, и предвкушение, переплетённые вместе.
Она обернулась и мягко произнесла:
— Не бойся. Чувствуй. Дай этим чувствам свободу. Это хорошо. Любовь — прекрасна. Знай это в своей молодости, не тянула бы ты так — наслаждалась бы каждой минутой.
Потом отстранила меня, коснулась ладонью моих волос и добавила:
— Доверяй ему и люби. Любовь у него не самая простая и понятная. Но на другую он не взглянет и тебя не отпустит.
В эту минуту дверь распахнулась. На пороге стоял Елисей. И всё. Голова моя меня покинула, мысли разлетелись, как птицы. Баб Мила лишь хмыкнула и, обмолвившись коротким «ну», неспешно вышла из избы.
Мы остались вдвоём.
— Домовой, иди погуляй, — негромко сказал Елисей.
Послышалось ворчание, а потом хлопнуло окошко, в подтверждение: теперь мы точно одни.
Трепетно, суетно… словно стены избы стали ближе, сжимая нас вместе.
Я смотрела на него, а он — на меня. В этом взгляде было что-то неотвратимое, как рок. Дыхание сбивалось, вырывалось короткими порывами. Сердце трепетало в груди, а внизу живота тяжело налипало тепло.
Он двинулся ко мне. Я — назад. Его шаги были медленными, хищными, точно рассчитанными, словно он заранее знал, куда меня загнать, чтобы мысль о бегстве даже не успела родиться. Я метнулась в сторону — и тут же оказалась прижатой к стене его рукой.
Взгляд Елисея прожёг меня, горячая волна прокатилась по телу.
— Куда это ты собралась? — хрипло спросил он.
— Да так… — выдохнула я. Слова тянулись, как густой мёд, не желая вырываться наружу.
Он медленно склонился ко мне. Вторая рука поднялась и мягко, почти торжественно, коснулась моей щеки, скользнула к шее. Пальцы провели по коже, и я дрогнула всем телом. Он подался ближе. Между нами больше не осталось ни воздуха, ни спасительного пространства.
— Есения… — прошептал он, и это прозвучало, будто заклинание. Его пальцы приподняли мой подбородок. Я прикусила губу, ловя его взгляд — жадный, пылающий, обжигающий и в то же время невыносимо нежный.
Я собрала остатки сил и прошептала:
— Почему?
Он наклонился так близко, что его губы почти касались моих, но не дотронулись, оставляя меня дрожать в мучительном ожидании.
— Потому что не могу иначе, — выдохнул он глухо.
Я дрогнула и сама потянулась к нему — жадно, отчаянно. Но он внезапно отстранился.
— Елисей!.. Пожалуйста! — взмолилась я.
— Сама поцелуй меня, — сказал он.
Я схватила его за рубаху, потянула к себе и неумело встретилась с его губами. Он ответил сразу — жадно, требовательно, так, что у меня закружилась голова и перехватило дыхание. Я растворялась в нём без остатка, тонула в его объятиях.
Его руки скользили по моему телу — осторожные, изучающие, но в то же время жадные, будто боялись упустить хоть миг, хоть кусочек моей плоти. Мои пальцы потянулись к его плечам, к шее, к волосам, спустились ниже — к груди, к животу, налитому каменной силой. Я почти добралась до пояса, когда его ладонь резко перехватила мои.
Он отстранился, тяжело дыша.
— Ещё слишком рано… — выдохнул он.
Я вспыхнула и смутилась своей дерзости. Но он наклонился вновь, поцеловал нежно, едва касаясь губами.
— Ты прекрасна в своих порывах, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Но поверь, если ты сейчас продолжишь, я не смогу удержаться… и причиню тебе боль. А этого я меньше всего хочу. Я должен быть уверен, что сумею сдержать тьму. Сейчас я слишком голоден. Искушение жжёт слишком сильно.
И снова поцелуй — со вкусом горечи, боли его сдержанности, но оттого ещё более нестерпимо прекрасный. Я ответила, теряясь в ощущениях, в его дыхании, что жгло губы.
Он неожиданно потянул меня к себе за талию, отрывая от стенки, прижал так близко, что я ощутила его силу, и тут же подхватил на руки — легко, словно я ничего не весила. Не разрывая поцелуя, понёс, а за нами тянулся скрип половиц.