Снова посмотрел на меня — и, словно теряя контроль, разорвал ткань платья, обнажая самое сокровенное. Его голос прозвучал хрипло, надломленно:
— Есения… я сейчас кое-что сделаю. Не бойся, хорошо?
Его глаза горели жадным, почти безумным светом. Он склонился, опускаясь всё ниже, пока его губы не коснулись моей женской плоти. От неожиданности я выгнулась, дрожь пробежала по телу, дыхание сбилось. Его губы и язык творили со мной что-то невозможное: тянули, сводили с ума, дарили такое наслаждение, от которого я не могла сдерживать ни стонов, ни судорожных движений. Я вцепилась руками в его волосы, прижимая его голову к себе, и когда волна удовольствия разорвала меня изнутри, сжала его бедрами, пытаясь удержать это мгновение.
А потом — отпустила. Елисей поднялся, снова накрыл мои губы жадным поцелуем и, с усмешкой, прошептал:
— Ты вкусная.
Он аккуратно привёл меня в порядок: опустил порванные юбки, прикрыл грудь, желая сохранить меня от ветра, от всего мира. Я лежала, едва дыша, наблюдая за ним с лёгкой, сладкой усталостью.
Он уже собрался было соскочить с печи, как я вскочила и спросила с испугом:
— Ты куда?
— Сень… штаны надо сменить, да и обмыться слегка, — ухмыльнулся он, глядя на меня.
Я вспыхнула, но всё же тихо спросила:
— А вернёшься?
— Конечно, — его голос потемнел, стал почти звериным. — Я теперь тебя не отпущу. Сегодня… мне было очень тяжело остановиться.
Он коснулся моих губ быстрым поцелуем и соскользнул вниз.
Вернулся он быстро, в других штанах и с мокрой тряпкой в руках. Улыбнулся и, не говоря ни слова, снова задрал мне платье. Осторожно, но настойчиво стал обтирать меня. Я в первый миг зажала ноги, смутившись, но он бросил на меня строгий взгляд — и я позволила. Его движения были заботливыми, почти нежными.
Закончив, он отшвырнул тряпку в угол и снова прижал меня к себе, укладывая рядом.
— Я хотела кое-что спросить… — начала было я.
— Завтра. Всё завтра, — сонным, хрипловатым голосом произнёс он.
— Завтра, — повторила я про себя, уткнулась в его плечо и заснула в его крепких объятиях.
Проснулась я от мягкого тепла и тяжести на плече. Рука Елисея лежала на мне, как камень, но такой родной и охраняющий. Он дышал глубоко, ровно, а от его тела исходило живое, жаркое тепло, аки сама печь согревала меня изнутри. Щеку щекотали его волосы, пахнущие дымом и чем-то терпким, мужским.
Я осторожно пошевелилась, чтобы не разбудить, и сердце заныло от сладкого воспоминания о том, что было ночью. Всё казалось сном — его прикосновения, шёпот, его жадные, но такие бережные губы. Но нет, сон бы так не отзывался жаром в теле и дрожью внутри.
— Куда это ты? — хрипловато пробормотал он, не открывая глаз, когда я попробовала подняться. Его рука крепче прижала меня к себе.
— Елисей… мне встать надо, — тихо ответила я, едва удержав смех и смущение.
— Рано ещё, — проворчал он и уткнулся носом в мою шею, вдыхая запах.
— Нет, — прошептала я, — пирожки печь надо, Лешему обещала.
Он приоткрыл один глаз, лениво, с какой-то хитринкой:
— Опять твой лесной хозяин… ревновать начну.
Я покраснела и чуть толкнула его в плечо. Он усмехнулся, но руку убрал, позволяя мне соскользнуть с печи. Я накинула на себя свежее платье, поправила волосы и взглянула на него — он уже снова прикрыл глаза, но улыбка играла на губах, словно он всё равно видел, как я крадусь.
Печь зашумела, оживая, когда я подложила дров. Тесто мягко поддавалось моим пальцам, руки сами знали, что делать, а мысли всё равно возвращались к нему. Только к нему.
Когда первые пирожки уже зарумянились, я собрала их в узелок, перекрестила печь и тихо прошептала:
— Для тебя, хозяин лесной.
Я вышла во двор. Утро было прохладным и влажным: трава блестела каплями росы, а над Каменицей клубился лёгкий туман. Всё вокруг дышало какой-то тайной, словно само утро знало, куда я иду.
Лес встретил меня влажным дыханием — туман стлался между стволами, плотно укутывал тропинку, и каждый шаг отзывался хрустом веток под ногами. В руках я несла узелок с пирожками, и казалось, сам лес следит за мной — то скрипнет дерево, то где-то ухнет филин, то шорох пробежит в кустах.
В избе стояла тишина, лишь печь дышала теплом, потрескивая редкими угольками. Леший лежал на скамье, укрывшись серым пологом. Когда-то мощные плечи казались осунувшимися, лицо бледнело, а дыхание шло тяжёлое, с хрипотцой. От него веяло сыростью и лесным мраком — той самой тьмой, что он в себя вобрал, чтобы лесу дать выжить.
Я вошла неслышно, прижимая к груди узелок с пирожками. Аккуратно прикрыла дверь и прошептала:
— Принесла тебе.