Он открыл глаза. Зелёный их свет всё ещё хранил глубину чащи, но в них таилась и вязкая тень, аки чужая гниль поселилась в его душе. Леший приподнялся, поморщившись, и устало выдохнул:
— Спасибо, Сенька… не забыла.
Я подошла ближе, опустила узелок на стол. Его вид тревожил до боли: хозяин леса, сильный и непоколебимый, сейчас лежал почти беспомощный.
— Тебе лучше? — тихо спросила я, сжав пальцы на подоле.
Он усмехнулся криво, без прежней силы:
— Лучше, чем лесу. Но я тьму на себя потянул… грызёт она, и не скоро отпустит.
Я села на край лавки, сердце щемило. Хотелось помочь, но чем? Моих сил мало.
— Сень, — вдруг сказал он, и голос его стал твёрже, — я ведь всё жду. Думала ли ты над моими словами? Про ведунью .
Я замерла. Щёки загорелись. Его взгляд был пронзителен и тяжёл, б видел насквозь.
— Думала, — призналась я шёпотом. — Но …
Он отрицательно качнул головой.
— В тебе уже движется сила. Я её чувствую. И ты сама её чувствуешь — просто не хочешь признать.
Я опустила глаза, чувствуя, как пылает лицо. Он тяжело вздохнул, словно и телу, и сердцу его было трудно.
— Я не стану торопить. Но помни, время уходит. Лес ждать не станет.
Я кивнула, не находя ответа. В груди теснилось — и страх, и стыд, и странное влечение к этой неведомой силе.
Он протянул руку, взял из узелка пирожок. На миг в избе стало почти по-домашнему: огромный, усталый Леший ел мою выпечку, а я сидела рядом. Но под этой простой картиной скрывалось неизбежное — выбор, которого мне не избежать.
Я поднялась, чтобы уйти, чувствуя на себе его тяжёлый, пристальный взгляд. Пожелала ему поправляться и вышла.
Наруже меня встретил свежий утренний воздух. Лес дышал прохладой, капли росы искрились на траве, а где-то высоко в ветвях перекликались птицы. Я шла к избе, где остался Елисей, и каждый шаг отзывался в груди странным томлением. В голове всё ещё звучали слова Лешего, и от этого сердце било тревожнее. Но как только у родной избы во дворе мелькнул силуэт Елисея, мысли разлетелись, уступая место другому чувству — жгучему, сладкому ожиданию.
Глава 12.
Ведьма.
Я родилась в семье охотников на нечисть. Нас было пятеро: я и четверо братьев — Мирон, Мстислав, Мирослав и Марк. Моё имя — Мила. Я была самой младшей, самой хрупкой, и всё же отец с малых лет учил меня тому же, чему и сыновей: искусству охоты.
У отца, Ярополка, был брат, мой дядя Родомир. Вместе они уходили в лес, и каждый их рассказ был как легенда. Вечера в нашей избе тянулись под потрескивание поленьев в печи. Я помню свет от огня, что ложился на лица братьев, и голос дяди, густой, как сама ночь. Казалось, даже лес у стен избы склонялся ухом, вслушиваясь в его истории.
Когда мне исполнилось двенадцать, старшего брата, Мирона, взяли впервые на охоту. Я держала его за руку до порога, боясь отпустить, но он улыбнулся и сказал:
— Вернусь сильнее, чем был.
Он не вернулся. Три вурдалака растерзали его за ошибку. Отец сказал это без слёз, как будто чужую судьбу пересказывал:
— Он растерялся. Заплатил жизнью. Такова охота.
А меня, рыдающую, вышвырнул в одной тонкой ночнушке на зимнюю стужу.
— В моём доме нет места слезам. Учись. Только так выживешь.
Мороз вонзился в кожу, как ножи. Я стояла на снегу, босая, и мир вокруг вдруг переменился: тьма ночи шептала, лес тянул ко мне длинные ветви, словно хотел укрыть. Луна смотрела сверху — холодная, чужая.
Ни мать, ни братья не вышли. Никто не обнялобнял, а Мирон бы уже вышел и защитил. В тот миг во мне что-то сломалось. И что-то закалилось.
Ненависть. Обида. Холодная решимость. Всё это стало огнём внутри меня.
Та ночь стала моим перерождением.
Поутру, с онемевшими, побелевшими от мороза пальцами, меня наконец впустил отец. Костяшки горели болью, мизинцы на ногах уже не слушались, и позже их пришлось удалить — не спасли. С тех пор я поняла: моя спутница не жалость, не любовь — а ненависть. Она согревала, когда холод пробирал до костей, и давала силу там, где слабость грозила раздавить.
Я часто спорила с отцом, не смирялась, огрызалась. На могилу Мирона ходила одна, словно весь дом стер его из памяти. Никто, кроме меня, не вспоминал его имени. От этого внутри рождался огонь, готовый сжечь всё вокруг. В семье становилось тесно — каждый день я чувствовала: либо уйти, либо сломаться. Но куда податься девчонке? Мир за пределами избы был не менее жесток, чем отец.
И вот новый удар. Мать забеременела. Я знала: её тело уже едва справилось со мной, а теперь... Смерть ходила кругами у её ложа. Но отец сказал своё слово: «Будем рожать». Ему-то легко — не его жизнь в крови и муках.