Беременность шла тяжело. Матушка всё чаще не вставала с постели, и вся тяжесть хозяйства легла на меня. Я не жаловалась, я молилась. Забыла даже про обиду — лишь бы она выжила.
Весной отец с братьями — Мстиславом и Мирославом — ушёл в дальние охоты, и дома остались мы: я, мать и Марк. К осени мужчины вернулись на короткий месяц и снова исчезли. А ближе к зиме у матушки начались схватки.
Я помню то утро так ясно, будто оно выжжено в памяти каленым железом. Всю ночь мать стонала, и я сидела рядом, прислушиваясь к каждому её вздоху. На рассвете побежала за повитухой. Та, войдя в дом, приказала топить баню: «Не сильно, но чтобы тепло. Вода чистая, ткани свежие». Я исполнила всё, как велено. Мать осторожно довели до бани, раздели, опустили в воду и ждали...
К вечеру она начала сильно кровить. Повитуха, бледная как мел, велела бежать за ведуньей. Я, не помня себя, кинулась в ночь, в одной ночной рубашке, вся в пятнах крови. Но ведуньи не оказалось дома. Я обежала всю деревню, спрашивая, умоляя, пока старый Иоанн не сказал, что она ушла в соседнюю деревню.
Я рыдала и молилась, чтобы боги услышали меня. Возвращалась уже в сгущающемся сумраке: туман клубился меж избами, стелился по земле, словно сама смерть тянула к нам свои пальцы. Сердце сжималось, предчувствие рвало грудь.
Добежав до дома, я увидела повитуху. Она вышла из бани и покачала головой... медленно, скорбно.
Я вломилась в баню, толкнула повитуху в сторону и вошла сама. Мать лежала в воде, вся в крови; вокруг собралась лужа, холодная и чёрная. Её глаза были раскрыты — сначала мне показалось, что она ещё жива, и какая-то святая мысль мелькнула в голове: «Если ребёнок погиб — бог с ним, лишь бы мама жива была». Но когда я припала к её рукам , стало ясно — она не дышит. Губы посинели.
В ту ночь я кричала так, что ломалась от рыданий и задыхалась слезами. Пришли женщины, обмыли её, одели; слышался шёпот, слова, что вошли в меня как ножи. «С ребёнком внутри померла», — говорили они. Плохой знак, твердили старухи. «Помяните моё слово, ещё и матерей с детьми из деревни заберут». Эти слова разорвали меня на части — я сорвалась и стала бить ту, что громко говорила и судачила, пока меня не остановили.
Её похоронили на следующий день — без долгих проводов, не по-человечески, но так решил Марк. Для меня всё последующее было словно в тумане: дни стекали мутью. Отец и братья вернулись много позже ; никто в доме не плакал, не пришёл на могилу. Весной отец привёл в дом другую женщину — и тогда я устроила им ад.
Меня били, пороли, наказывали. Пытались отдать замуж — но я не желала. Мне исполнилось шестнадцать; деревня шептала: «Дьявол во плоти». Я перестала быть милой и отзывчивой: говорила в лицо всем лицемерам, что нравилось им шептать за спиной.
Он появился в моей жизни внезапно — словно светлый огонь в самую тёмную ночь. С дядей пришёл, ученик его, будущий охотник. Владомир… Не знаю, чем зацепила я его, но с первых же дней он ходил за мной, будто щенок, с настойчивостью и преданностью, которые трогали душу. Защищал меня ото всех — и от кривых слов, и от мачехи, и даже от отца. Сколько раз он вставал между мной и кулаком или розгами — не счесть.
Сначала я только смеялась над ним, но сердце всё же моё дрогнуло. Я впервые почувствовала, что кто-то в этом мире — за меня. Что я не одна. И тогда в душе распустился робкий цветок надежды.
Мы встречались тайком — то у опушки, то у реки, то под тёмными крышами сараев. Он держал меня за руку, и казалось, что у меня появляются крылья. Я доверяла ему то, что никому никогда не говорила. И он умел слушать — не перебивая, не осуждая, просто был рядом, и этого хватало.
А дома — всё хуже. Новая жена родила сына, и я стала лишней. Мачеха с ненавистью глядела, отец молчал, братья были заняты собой. Слово за слово — и мы с мачехой сцеплялись так, что волосы летели клоками, кровь выступала на лицах. Соседи сбегались, чтобы нас разнять. Я не выдерживала и уходила из дома на день-другой.
Владомир был моей отдушиной. «Я не дам тебя в обиду, — говорил он. — Я всегда рядом». И я верила. Он стал моей опорой, моей первой настоящей любовью.
Счастье оказалось коротким. Осенью дядя собрал охотников на сезонную «Охоту». Влада забрали вместе с ним. «Вернусь, — шептал он, целуя мою ладонь. — Вернусь, и тогда мы поженимся. Пусть весь мир будет против, я всё равно буду с тобой».
А я только крепче прижималась к нему, боясь, что стоит отпустить — и он исчезнет. Сердце рвалось на части.
Когда они ушли, в доме стало невыносимо. Я, мачеха и её дитя — словно три змея в одном гнезде. Мы с ней дрались всё ожесточённее, до исступления, до слёз и криков. Мне казалось, что стены дышат злобой, что даже воздух в доме пропитан ненавистью.