Я ждала его. Каждую ночь караулила тропу, высматривала огоньки костров охотников, ловила каждый шорох. Но приходила только зима — лютая, голодная. Морозы стягивали сердце, снег скрывал дорогу, и я чувствовала себя выброшенной в пустоту.
И в этой белой, глухой тишине одиночество становилось невыносимым. Без Владомира я умирала изнутри — и вместе с этим во мне рождалась новая, тёмная сила.
Они вернулись в самую лютую ночь: метель выла, резала лицо и вьюжила дорогу так, что и огни терялись. Среди возвращавшихся охотников Владомира не было. В ту минуту мне показалось, что он меня бросил — что слово его было пустым.
Позже я узнала правду: в одной из деревень его приняли за ведьмака и сожгли на костре. Мол, «настоящая ведьма глаза им застелила», — и невиновного сожгли. Отец… отец ничего не сделал. Он ждал, пока ведьма себя выдаст. И когда она выдала — убил.
В ту ночь мне было не до объяснений. Я выбежала из дома и бежала, пока ноги держали, заливаясь слезами и бормоча проклятия. Звала богов — но тишина отвечала мне. Тогда я позвала зло — и оно ответило.
Сердце моё пылало желанием мести: за Влада, за молчание семьи, за то, как легко они сняли с себя ответственность. Я хотела утопить всё в крови и боли.
На зов пришла ведьма. Не та светлая, что теплила душу — пришла старая, худощавая женщина, чьи глаза светились не по-людски. Она выслушала меня молча, а потом сказала, что поможет — но время придёт лишь к весеннему равноденствию. До тех пор я могла жить у неё и учиться ремеслу. Я согласилась без раздумий: не вернусь в дом предателей, разве что вернусь за их кровью.
Оставшуюся зиму и первую часть весны я провела у неё в учении. Сердце грело только одно — ненависть и жажда расплаты. Ведьма — Светла — предупреждала осторожно: инициация будет далека от приятного. Но насколько — я поняла лишь на самом шабаше.
В день равноденствия я ходила, как на иголках: не знала, чего ждать, и это подстегивало тревогу. Под вечер Светла подошла ко мне и, глядя глубоко в глаза, шепнула:
— Помни: когда спросят, кто ты — отвечай: «Я залог, я верность, я дар».
Я кивнула, а в душе взметнулся огонь непокорства. Значит, я придушу свою волю и назовусь «залогом»? Но пусть знают: если меня заставят — я сама принесу жертву и сделаю так, чтобы иные заплатили.
Стали собираться. Она выдала мне простую ночнушку — словно для невесты, и сплела венок из полевых цветов и горьких трав. «Это первая ночь невесты», — тихо шепнула она, и в её голосе слышался и упрёк, и обещание. Мы сели носками у порога, бок о бок, и ждали зова.
Мысли сновали, как тени: то страх, то память о нём — о Владе, о его тепле. Страх отступал, сжимаясь в комок; вместо него рождалась лишь решимость — холодная, ровная, как сталь. Одно желание горело во мне ярче прочего: отомстить за его смерть, за равнодушие, за то, что добрая искра человеческая так легко была затушена.
Когда часы пробили полночь, вокруг избы начали мелькать тени. Из тёмных кленов и дубов доносились шёпоты — сама чаща ответила на зов. По коже поползли мурашки, волосы встали дыбом. Ведьма встала, тяжело вдохнула и сказала: «Пора».
Она отворила дверь — и за порогом стояли те, кого не встретишь в людском дворе: черти, рогатые, в полумраке их рога казались выточенными из ночной тьмы. Те кто был ближе у входа, протянули ко мне руки — сильные, холодные. Они взяли меня под локти, подняли и повели.
И как один голос они запели — старую, стойкую песнь, которую слышала древность: низкий, протяжный звук, обволакивающий, как дым. Музыка шла откуда-то из корней земли, и каждый её такт врезался в грудь, как знамя. Я шла в этот круг, а сердце билось ровно: не от страха, а от того, что теперь уже не было пути назад :
Али-лю-ли, али-ля, лю-ли-лю-ли, лю-ли-ля,
Поведём твою красу, ох, невестушку твою.
Али-лю-ли, али-ля, вся красивая она,
В платье белом — страстей полна.
Али-лю-ли, али-ля, ночь сегодня для тебя,
Ночь-царица вся твоя.
Али-лю-ли, али-ля, поведём тебя, краса,
Ночь темна, как и душа твоя,
Поглотит бездна вся тебя.
Али-лю-ли, али-ля, вся ты наша и своя.
Али-лю-ли, али-ля, тропка узкая, твоя,
Через песни, сквозь огонь — ты идёшь в иной закон.
Али-лю-ли, али-ля, ночь к тебе идёт, краса,
В чёрной бездне твой венец, твой обряд и твой конец.
Голоса слились в единый хор. Их звук обволок меня, и сознание вдруг разбрелось туманом — я подпевала, но уже не чужими словами: изнутри выплывали другие строчки, мои, как родники во тьме:
Али-люли-али-ля, забери скорей меня,
Телом и душой твоя.