Дай, высшие силы — мы справимся. Я смогу его спасти и дать ему нормальную жизнь, вопреки решениям моей молодости и дурости, совершённым в порыве мести. Сейчас я борюсь за него. Всей своей сущностью молю, чтобы хотя бы его мне удалось спасти. Он — последний из моего рода. Последний, кто может жить дальше и вкушать простые радости, последний, кто при необходимости сможет принять власть и повелеть. Я в это верила. И в это надеялась. Лишь бы успеть.
Старая подруга уже дышит мне в затылок. Я знаю её шаги, её дыхание; я узнаю её шёпот даже в самом гуле ветра. И понимаю: времени мало — нужно торопиться, ускоряться, сжимать дни в часы и часы в минуты. Нужно сделать всё так, чтобы они успели.
Глава 13.
Последствия.
Входя во двор, я чувствовала, как сердце, словно птичка, трепещет в груди — и этот трепет отзывался эхом где-то под рёбрами, сладко и тревожно.
У крыльца стоял Елисей — высокий, сияющий, с огромной охапкой полевых цветов. Он улыбался так широко и чисто, что внутри что-то растаяло.
От одного его взгляда губы сами собой растянулись в улыбке.
Я подошла, и букет перекочевал в мои руки.
— Для тебя, любимая, — произнёс он тихо.
Слова прозвучали неожиданно. Я едва не поперхнулась воздухом.
— Спасибо… — выдохнула, откашлявшись.
Его смех — тёплый, чистый, как колокольчики под ветром, — озарил утро. Глаза сверкали мягким светом, в них играло солнце.
— Ты сегодня светишся, как Солнышко,— сказал он, притягивая меня за талию, и стебли цветов смялись между нами.
— Ты тоже, — только и выдохнула я.
Поцелуй вышел сладким, тихим, как дыхание ветра перед дождём — из тех, что не хочется прерывать, чтобы не разрушить чудо.
Но, вынырнув из этого блаженного шторма, я всё же отстранилась.
— У меня дела… да и цветы помнутся, — пробормотала, чувствуя, как пылают щёки.
Да, я сбежала. Но то, что случилось вчера, ещё стояло перед глазами — и трепет, и смущение, и непонятная горячность в венах.
— Уже всё, — сказал он вдруг, всё ещё улыбаясь и не отпуская.
— Всё? В каком смысле — всё? — удивилась я.
— Ну как… всё сделано.Не я один, конечно. Были помощники, — хитро прищурился он и мягко провёл пальцем по моей щеке, приглаживая выбившуюся прядь.
— А мне что делать? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрогнул.
— Что? — он склонился ближе, так, что дыхание его коснулось губ. — Обнимать меня. Целовать. И просто быть рядом.
Он снова поцеловал — и я поняла, что готова стоять в его объятиях хоть вечность.
Мир растворился.
Голос, знакомый, насмешливый, прервал это тихое счастье:
— Хоть бы постыдились!
Я вздрогнула. За калиткой стояла ведьма — с прищуром, с той самой ухмылкой, от которой у любого дрожали колени.
Хотела было отстраниться, но Елисей не позволил. Он только чуть повернул голову и, не отпуская меня, спокойно произнёс:
— А чего нам стесняться? Мы ведь ничего постыдного не сделали.
— Ну да, ну да, — фыркнула ведьма. — Таких я тоже видела. А потом — глядишь, и детей через шаг.
Она засмеялась, заходя во двор . От её смеха по коже пробежал жар — то ли от стыда, то ли от какой-то древней силы, что всегда шла от неё.
— Отдай мне Есению, — сказала ведьма, уже без улыбки. — Ненадолго. Дело у меня к ней.
— Какое ещё дело? — нахмурился Елисей.
— Не для твоих ушей, — отрезала ведьма и метнула на него взгляд, острый, как лезвие.
Он обнял меня напоследок — крепко, до боли в рёбрах, до тепла, которое хочется сохранить под кожей навсегда.
Чмокнул в кончик носа и отпустил.
Сразу стало холодно, без его рук.
Цветы я всё ещё сжимала в руках, прижимая к груди. Они щекотали кожу, пахли солнцем и пылью — пахли им.
— Ненадолго, — тихо сказал он, не сводя с меня взгляда.
В этих глазах отражалось всё — небо, дым и я.
Цветы мне дарили и раньше. Святозар тоже дарил. Но от Елисея это было иначе.
Этот букет был его — живой, тёплый, собранный для меня .
— Пошли, голубка, в дом, — позвала Баб Мила .
— Иду, — выдохнула я, всё ещё глядя на Елисея, боясь, что стоит отвернуться — и он исчезнет.
В избе стоял упоительный запах щей — густых, с дымком, с лаврушкой и каплей ведьминого колдовства.
Живот предательски заурчал.
Баб Мила хмыкнула и глянула на меня с прищуром.
— Наливай нам, поедим — да поговорим.
Я стояла, держа букет, никак не сооброжая, куда его деть. На помощь пришёл дядь Митяй:
— Давай сюда, я в воду поставлю, — отозвался он из-за печи, появившись из самого жара.
Жаль было расставаться с цветами, но я всё же отдала их и пошла накладывать еду.
На столе уже стояли три миски, кувшин с квасом, свежий хлеб, чеснок и крынка сметаны.
Всё просто, но родное.
Тёплое.