Домовой, суетливый, довольный, подсунул мне под локоть ложку.
Я уже хотела позвать Елисея, но ведьма остановила взглядом:
— После. Сначала мы поедим и поговорим.
— А он? — спросила я.
— Его нет, — ответила ведьма. — В деревню ушёл.
— Так быстро? Зачем?
— Придёт — расскажет. А у нас с тобой разговор будет. Садись, голубка. Ешь и слушай.
Я присела. Она разлила щи по мискам, потом сама взялась за ложку.
Щи были наваристые, жирные — пар сползал по столу, как утренний туман.
Запах стоял такой, что слюна сама катится.
— Эх, божечки… — не удержалась я. — Да чего ж вкусно-то!
— Щи — уши отъешь, — усмехнулась ведьма.
Мы ели молча, пока не стих первый голод.
Потом Бабм Мила отставила миску и заговорила тихо, но с тяжестью в голосе:
— Что ж… поели — теперь слушай. Лешему я дала добро. Сама знаешь — на что. Не тяни.
Я почувствовала, как кровь прилила к щекам, а потом резко отлила. Но промолчала.
— И ещё, — прищурилась ведьма, — надеюсь, детей вы не собираетесь прямо сейчас делать?
Я поперхнулась, закашлялась.
— Нет… — кое-как просипела.
— Ну и славно, — кивнула она.
На стол звякнула стеклянная баночка — зелёное, чуть мутное стекло. Внутри что-то мерцало, как капельки ночи.
— Что это? — осторожно спросила я, взяв сосуд.
— А это чтоб дети не пришли раньше срока, — спокойно ответила Бабм Мила. — Рано вам ещё.
Пусть улягутся волны, что поднимаются.
А когда всё утихнет — перестань пить. И придёт время.
По три капли перед сном.
Стекло заговорённое — не треснет, не разобьётся, хоть в огонь брось.
Я кивнула, спрятала флакончик в карман сарафана, чувствуя холодок стекла сквозь ткань.
— Ему расскажи, про зелье,— строго добавила ведьма, — пусть знает.
- А вот про Лешего — молчи пока. Сама я с ним поговорю.
Голос её звенел, что железо, отлитое старой магией.
Снова кивнула.
За окном ветер тронул траву, и мне вдруг показалось — Леший слушает нас.
Слушает, и тихо улыбается в листве.
Разговоры такие всегда смущали меня до боли.
Но, глядя на ведьму, я понимала — она всё уже решила.
Разговор потянулся дальше.
— Хорошо, — ответила я, — но ещё не решила: хочу ли становиться тем, о чём вы говорите. Сами понимаете — кем. Елисея я расстраивать не хочу.
Баб Мила, отставив крынку, глянула на меня из-под бровей хитро, но мягко.
— Не расстроится он, — сказала она спокойно. — Я поговорю. Он поймёт, что так нужно, что так будет сподручнее. Да и злиться уже не в силах будет.
Мы продолжили есть молча: только ложки звякали о миски, и из печи шло тепло, обволакивая комнату. Мне было тревожно от самой мысли: что значит — быть ведуньей? Это не просто сила. Это — ответственность. Дар, что горит внутри, как свеча: чем ярче пламя, тем виднее его издали. Не только магию получаешь, но и судьбу другую — тяжёлую и требовательную. Как с этим жить потом?
Баб Мила настаивала, а если ведьма настаивает — значит, так нужно. Может, без этого дара я не выдержу груз будущего? Да, я помнила про Повелителя. Но пока было тихо. Может, он успокоился, отступил, а может — притаился в тенях и ждёт, когда мы опустим глаза.
— А как это будет? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Посвящение? Ритуал? Это больно?
— Поговоришь, с Лешим— ответила ведьма. — Не сильна я в лесном ведьмовстве. Поговори с ним, успокой душу.
— А вы его не можете вылечить? — спросила я робко.
— Нет, — покачала головой Баб Мила. — Ежели трону — сожгу. Пусть сам справляется: встанет — тогда и начнёте.
Я кивнула. Когда доели, встала убирать со стола, но бабушка остановила меня жестом.
— Иди, — велела, — налей супа горячего — пусть Елисей теперь поест.У порога считай уже он.
Я налила полную миску и поспешила к двери. Мы с Елисеем едва не столкнулись в проёме — оба вздрогнули и рассмеялись. Он шагнул внутрь, сел на скамью и тихо спросил:
— Закончили? Свои тайные разговоры? Сень пойдём сегодня гулять?
— Гулять? — растерялась я. — Куда? Судачить будут, коли вместе, да за руки гулять начнём.
— Пусть судачат. Людям только языки чесать — нам что с того? Мы знаем, кто мы. Злые слова — пыль. Я сдую её. Защищу тебя. И от чужих глаз, и от зависти, и от шепота.
Я смотрела на него, и тревога в груди постепенно таяла, как иней под солнцем. Внутри стало тепло.
— Хорошо, — прошептала я.
Впервые за долгое время мне показалось, что даже тени в углах хаты отступили, позволив мне побыть немного счастливой.
С этими мыслями я подсела ближе к Елисею — просто чтобы украдкой полюбоваться, как он ест. Бедняга то подавится, то не туда глотнёт, кашляет, смеётся сам с собой.
Баб Мила, до этого молчавшая и наблюдавшая, тихо поднялась из-за стола.