Я смолчала.
— А может, это правда? — поддела она.
— Что — правда? — остановилась я.
— Ну, говорят... у вас с Елисеем того... — она хихикнула.
— Господи, Настя! — всплеснула я руками. — Ты туда же!
— Ну ладно, ладно! — примирительно сказала она. — Только мне-то можешь сказать. Я же никому!
— Ну, если только тебе, — прошептала я, не сдержав улыбки.
Настя радостно засмеялась, схватила меня за руку и закружила.
— А я ведь всегда говорила: вы с ним как солнце и луна! Не то что эта Василиса.
— Ты же сама только что её защищала, — прищурилась я.
— Ой, подружка у меня одна — и это ты! — засмеялась она.
Мы ещё немного побродили по деревне, зашли в лес, нащипали дикой малины — сладкой, с лёгкой горчинкой. День был тёплый, золотой. Болтали ни о чём, делились воспоминаниями детства, смеялись.
К вечеру распрощались. Я пошла к себе, Настя — к себе.
Но не успела дойти до избы, как увидела Елисея. Он стоял у дороги — нахмуренный, злой.
— Пойдём, — сказал он коротко. — Поговоришь — и отвяжемся от него быстрее.
Чем ближе мы подходили к дому Святозара, тем тяжелее становилось на душе. Словно сам воздух вокруг густел, лип, мешал дышать. Мысли путались, одна цеплялась за другую, сбивались в клубок тревоги. Елисей шёл рядом — сжатый, молчаливый, весь внутри кипел.
На окраине я остановилась.
— Останься здесь, — тихо сказала я. — Подожди меня снаружи.
Он хотел возразить, но я посмотрела так, что слова застыли у него на губах.
Дверь открыла мать Святозара. Лицо её осунулось, под глазами легли тени, кожа натянулась на скулах.
— Есения... — произнесла она с какой-то слабой надеждой, почти с облегчением. — Заходи, родная.
Я вошла. В избе пахло болезнью, прелым деревом, угольной гарью — запахом усталости и безысходности.
Святозар сидел на скамье, сутулый, как человек, у которого забрали силы. Лицо серое, без крови. Глаза… что угли, остывшие, но внутри ещё тлеет боль. Когда он посмотрел на меня, я увидела в этом взгляде всё сразу — радость, отчаяние, стыд и ненависть к самому себе.
— Привет, Святозар, — тихо сказала я.
Он дрогнул, как от удара, и вдруг рухнул на колени.
— Не трогай меня! — сорвалось с него, хрипло, в рыдании. — Не смей, я грязный! Грязный, слышишь? Я отвратителен!
Он дрожал, закрывал лицо руками, казалось хотел стереть с себя нечто невидимое.
— Святозар… — растерялась я и протянула к нему руки, но он отшатнулся, как от огня.
Мать его стояла в углу, беззвучно плакала, прижимая к груди платок.
— Помоги ему, Есения, — прошептала она. — Я уже не могу. Он как не свой, дни и ночи мечется…
Я присела рядом. Сердце рвалось на части. Хотелось позвать Елисея — пусть придёт, пусть снимет это безумие, — но я знала, что не время. Сейчас — нет.
— Святозар, — прошептала я, — посмотри на меня. Это же я.
Он вскинул голову, и в глазах его мелькнуло что-то живое — мольба, боль, любовь и страх, всё вперемешку.
— Не бросай… — выдохнул он, цепляясь за край моей юбки. — Не уходи, я не смогу без тебя.
И тут я не выдержала. Слёзы сами потекли, не столько от жалости, сколько от этой невыносимой беспомощности. Как помочь, если душу держат чужие руки?
Я осторожно дотронулась до его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился. Постепенно осел, положил голову мне на колени.
Я гладила его по волосам, шептала тихо, как ребёнку:
— Всё пройдёт. Обещаю. Мы справимся. Я рядом.
Хотела поверить в эти слова, но внутри скреблась другая мысль — горькая, как полынь: часть этой беды ведь на мне.
Когда-то я сама невольно задела его судьбу, и вот теперь — расплата. Всё, к чему я прикасалась, ломалось, гасло.
— Прости, — едва слышно сказала я, не зная, за что именно. За то, что не смогла, или за то, что была.
Он дышал неровно, хрипло. Иногда что-то шептал, бессвязно, будто бредил.
Когда чуть успокоился, я аккуратно убрала прядь с его лица, поднялась.
— Я ещё приду, — пообещала, чувствуя, как внутри всё рвётся на части.
— Не уходи… — прошептал он снова, хватаясь за мои руки. — Не бросай меня, Есения…
Я смотрела на него — на измученное лицо, на глаза, где отражалась не жизнь, а заклятье — и знала: в следующий раз я приду не одна.
Я приведу Елисея. Пусть сам увидит, что делает его тьма. Пусть снимет с друга то, что сам на него возложено. А затем поднялась.
Он стал цепляться за ноги, словно дитя, умоляя, не отпуская. Его руки были липки от тревоги; глаза горели бездомной мольбой. Мать подошла и, не отводя от нас взгляда, подала мне стеклянную склянку. «Влей в него это, чтоб уснул и успокоился», — сказала она хрипло. Внутри склянки плескался тёмный сироп, пахнувший горечью трав и чем-то горелым.
Что мы с ним сделали? — подумала я, и вдруг вся вина, вся бессмыслица моих прошлых решений сжалась в грудь. Я ловко, почти по-механике, умоляла его выпить. Он упирался, говорил непонятные слова, крутил головой, хотел сбросить со лба невидимый покров. А потом, устав и раздавленный, пробормотал: «Хорошо… я выпью. Только не уходи ».