Я села рядом и сказала, что посижу, пока не уснёт— дать хоть какую-то незримую опору. Он прилёг на скамью, я села на пол и держала его за руку , гладила, стараясь придать своим прикосновениям силы, которых внутри меня было так мало. Его дыхание медленно выравнивалось; глаза потускнели, и наконец он уснул.
Мать его уже сидела у окна, сжимая платок, и голос её дрожал: «Я его не узнаю, Сеня… Он будто не он вовсе , смотрит пусто, говорит, как чужой… Что с ним стало? Что я сделала не так? Где согрешила?» Я опустилась рядом и молча приложила свою ладонь к её рукам — бессильное, но живое утешение. «Это не вы, и не он… это пройдёт», — прошептала я, но голос самую долю секунды задрожал.
Как ей сказать правду? Как объяснить, что в этой беде — чужая рука, что приказ сгорбил чью-то волю? Я знала: Василиса была исполнителем, а Елисей — тем, кто приказал. Но сказать это вслух означало разжечь новый пожар. Слова застревали в горле — горький ком, который не хотел раскрываться.
«Всё будет хорошо», — выдавила я наконец, чувствуя, как ложатся во рту пустые обещания. «Мы что-нибудь придумаем. Я разберусь». В действительности знала: одна не разберусь. Я попрощалась, вышла из дома, и свет вечера обжёг меня прохладой.
На пороге у их дома,Елисей стоял — мрачный, тихий, как если бы вся его внутренность теперь жила в плотной тени. Я подошла к нему и сказала прямо:
— Мне нужна твоя помощь. Сними со Святозара эту… дрянь. Пусть Василиса уберёт её. Я прошу — не мучай его.
Он поднял глаза, долго молчал, взвешивал мою просьбу. Наконец произнёс:
— Я сделаю это. Но при одном условии: ты больше не подходишь к нему. Ни словом, ни взглядом, ни делом.
— Обещаю, — ответила я, и в голосе моём дрожал тот самый страх, что бывает перед пропастью. — Только сними с него эту наложенную дрань. Пусть вернётся к себе.
Елисей отвёл взгляд; на губах его блеснула жесткая полуусмешка. Его глаза остались холодными.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Но если ты нарушишь обещание, если хоть раз вернёшься к нему или посмотришь на него иначе — я сам его убью.
Он произнёс это не как угрозу, а как окончательный приговор, и слова его пролились по моей спине ледяной струёй. Сердце сжалось так, что, казалось, выскочит. Я подумала: неужели он так ревнует? Неужели страх владеет им сильнее всего?
От ответа у меня пересохло во рту. Я стояла, слушая, как вдалеке вороны проводили вечер, и понимала: цена, которую нам предстоит платить за спасение, будет велика.
Мы двинулись домой — каждый в своих думах: он — в чёрной тесноте своих, я — в зыбком вихре своих. Не хотела я, чтобы он навредил Святозару; это было не по мне — не по нам. Но этот вечер раскрыл мне другую правду, как свёрток, что незаметно распался: я действительно хочу стать ведуньей. Мне нужна эта магия — не ради силы самой по себе, не ради тронов и клятв, а чтобы в нужный час хоть как-то защитить тех, кто мне дорог. Чтобы не стоять бессильной, когда чьё-то сердце сжимают чужие руки. Чтобы уметь подать руку, закрыть, исцелить — даже ценой собственного света. И когда шаги наши сливались в одно, в груди у меня родилось тихое, твёрдое обещание: я научусь, я смогу, чтобы больше никто из моих дорогих сердцу людей не стал пустотой под чужими чарами.
Глава 14.
Сон и явь.
До избы мы шли молча.
Шаги глухо тонули в сырой земле, сама дорога не хотела слышать нас. Я не знала, как к этому относиться — чувств было слишком много. Они переплетались, как корни под ногами: тревога, боль, неуверенность. А над всем — недоверие, густое, как туман, от которого не укрыться ни словом, ни взглядом.
— Сень, — голос Елисея прозвучал негромко, но глухо, словно сквозь камень. — Я уйду на ночь. Вернусь к утру.
— По делам? — спросила я, не сразу поднимая глаза.
— Да.
Воздух между нами стал холодным, почти звенящим.
— Утром пойдём к Святозару, — продолжил он. — Будет неприятно. Подумай, стоит ли тебе идти.
— Хорошо, — сказала я, не находя других слов.
— Я пытаюсь… честно.
— Знаю, — ответила я, он шагнул ближе и взял меня за руки. Его ладони были холодные, как вода из каменницы, — от этого холода дрожь пробежала по коже.
— Сень, — прошептал он, почти с мольбой. — Я твой. И ты — моя. Всё, чего я хочу, — это ты. Всё остальное — лишь шум, пепел, преграды, которые нужно смести с дороги.
Я подняла глаза — и в глубине его зрачков увидела то, о чём шептала баба Мила: тьму. Живую, дышащую. Она шевелилась в нём, как тварь, дожидающаяся часа.